Класс мой и правда невысок. Я вижу по-прежнему лишь маски, которые мне хотят показать, а не спрятанные за ними лица. Может быть, я слишком долго был под их воздействием. Иммунологический процесс. Нечто подобное происходит в любой замкнутой группе. Повоевав и потолкавшись, кусочки мозаики встают каждый на свое место. Люди приспосабливаются, начинают ладить. И теряют по отношению друг к другу объективность.

– Хмм, – говорит Старик.

Из этого звука он сумел сделать целый словарь, где вокабулы отличаются интонацией – как в китайском. В данном случае «хмм» означает «продолжай».

– Есть люди, желающие быть кем-то, для кого на корабле нет ниши. Взять хотя бы Кармона. Он верит в собственную пропаганду. Он хочет быть Горацием Танниана на мостике. Остальные ему не дадут.

– Один раз угадал. Кроме Кармона, нашел ты еще хоть одного, кому эта война не осточертела?

Неужто я что-то нашел? Они же добровольцы… Командир чуть ли не выражает сомнение – такого я от него еще не слышал.

Но я слишком рьяно хочу продолжения. И спугиваю его чересчур пристальным взглядом.

– Что ты думаешь о Мери?

Я думаю, что их отношения – симптом более глубокой проблемы. Но этого я не скажу.

– Ей было неловко. Неожиданный гость. Ты скоро уезжаешь…

У каждого есть свои правила, чего нельзя делать. Одно из моих: никогда не говорить плохо о подругах моих друзей.

– Когда мы вернемся, ее там уже не будет.

Я понял это еще до нашего отъезда.

Так это не то чтобы его настигло осознание собственной смертности. Не мрачная безнадежность овладела командиром клаймера. Если взглянуть поближе, можно уловить следы болезни под названием «со мной такого быть не может», донимающей многих людей нашего с ним возраста.

Осознание собственной небезошибочности? Допустим, в прошлом патруле он совершил какую-то нелепую ошибку, и лишь по счастливой случайности она ему сошла. Человеку такого сорта это было бы как заноза в сердце, поскольку вместе с ним могли погибнуть сорок семь человек.

Возможно. Но такая вещь скорее сломала бы кого-то вроде Пиньяца. У Старика никогда не было претензий на совершенство. Только на близость к нему.

– Когда я вернусь домой, ее уже не будет.

Его глаза где-то далеко отсюда и в давнем прошлом. Эти мысли уже его посещали.

– И записки не оставит.

– Ты правда так считаешь?

Я едва не пропускаю свою реплику.

Мери – не Проблема. Симптом, проблема, но не Проблема.

– Скажем, просто такое ощущение. Ты видел, как мы жили. Как собака с кошкой. Единственная причина, из-за которой мы оставались вместе, – нам некуда было разойтись. Не потому, что стало бы хуже.

– В каком-то смысле стало бы.

– Это как?

– В преисподней у грешников скорее всего есть чувство защищенности.

– Да. Возможно.

Он вытаскивает из кармана трубку и разглядывает чашечку.

– Ты знаешь, что на Первом клаймерном флоте до сих пор не было ни одного дезертира? Мог быть.

На мгновение он кажется мне морским капитаном старых времен, командиром парусника, стоящим одиноко, ночью, на ветреной палубе, глядящим на освещенные луной барашки волн, и холодный бриз шевелит его соломенные волосы и бороду. Море – вулканическое стекло. Пенится и кипит кильватерный след. И поблескивает от биолюминесценции.

– В какой же дальний порт на море полуденном стремимся мы?

Удивленный взгляд.

– Это еще что?

– У меня возник образ. Помнишь поэтическую игру?

Мы играли в нее в Академии, по пенни на круг. Она была популярна в средних классах, когда мы открывали новые измерения для себя быстрее, чем могли усвоить. Темы в то время были по большей части похотливые.