— Известно что, — спокойно ответил Тимофеев, которого на самом деле вовсе не интересовало, что случится на каторге с молодым смазливым насильником.

— Вот! — с отчаянием воскликнул бритый. — Вот!

— Так ты и сам, когда на каторге был, разве не петушил юнцов-то? А? — поднял бровь Маркел Антоныч.

— Был грех, был, — кивнул его собеседник. — Позвольте еще полстаканчика?

— Давай.

Бритый махнул еще полстакана.

— Был грех, — повторил он виноватым голосом. — Так и жизнь на каторге — не малина. Потому и хочу…

— А что ты вообще хочешь? — вдруг перебил его Тимофеев. — Зачем тебе адрес?

— Пойду, в ноги бухнусь, попрошу отпустить брата. — Бритый аж подался вперед. Говорил он с убеждением человека, который с самого начала отогнал всякое сомнение в неудаче своего намерения.

— Да? — насмешливо спросил Тимофеев. — А как он не согласится?

Бритый снова сел на лавку.

— Тогда кончу его. Брата не спасу, так хоть отомщу.

Маркел Антонович подумал, а потом покачал головой.

— Адреса я тебе его не дам. Впрочем, по адресу его искать — только время даром тратить. Он там редко бывает. А если хочешь с ним переведаться, то сходи на Александровскую улицу, найди трактир «Лазаревский». Он там по вечерам бывает со своим денщиком. Пьет. Как уж ты с двумя управишься, я не знаю, но так это — твоя забота. Оружия он с собой никогда не носит. Но ты поберегись: Скопин — мужик ушлый, воевал в Туркестане. И больной на всю голову, хоть и судебный следователь. С такими связываться — себе дороже. Подумай наперед. И главное запомни: если попадешься и тебя спросят — откуда узнал…

— Ни-ни! — замотал головой бритый. — Христом богом клянусь!

Третий вечер уже приходил бритый в «Лазаревский» трактир, садился за стол у дверей, лицом к залу, прямо под выцветшей картонкой с изображением толстой русалки, которую огромный кот тянет за хвост, брал бутылку портера и ждал. Трактир был самый обычный — состоял из двух комнат. В первой, крохотной, имелся винный буфет с тарелками, на которых засыхали кучки квашеной капусты, болотного цвета соленые огурцы или моченые головки чеснока. Старый однорукий инвалид сгребал рукой мелочь, бросаемую на стойку, и наливал той же рукой шкалик или чарку водки из зеленого. Сюда забегали на минутку: похмелиться или добавиться, а то и просто смочить горло. Желавшие посидеть подольше, поговорить, поесть и выпить основательно шли в большой зал с двумя окнами, которые мыли один раз в году — на Пасху. А в остальное время окна стояли заросшие пылью, свечной копотью да жиром. В большом зале имелось несколько столов, накрытых непременными московскими скатертями. И у каждого стола — по три крепких и грубых стула. Освещалось все это помещение газовой лампой, висевшей в центре потолка. Однако хозяин, похоже, экономил и прикручивал газ в люстре до минимума — так, чтобы посетитель мог различить стакан, но таракана, плававшего в миске с кашей или рагу, мог уже и не заметить.

Как сразу приметил бритый, половых было двое — дед и внук. Причем внук явно совсем недавно приехал из владимирской деревни, и потому дед все время его учил подзатыльниками, не особо скрываясь перед посетителями, которые к такой учебе относились одобрительно, потому как жалеть дите — только портить.

Первые два дня на бритого косились — он был не местный. Пару раз даже подкатывались, чтобы переведаться, пощупать новичка.