|
Сянцзы не промолвил ни слова. – Двадцать седьмого день рождения отца, ты должен прийти. – Я буду занят, это канун Нового года. – Несмотря на смятение, охватившее душу, Сянцзы не забыл о делах. – Ты, негодяй, видно, не понимаешь добрых слов! Она снова повысила голос, и в мертвой тишине он прозвучал особенно громко. Отчаяние охватило Сянцзы. – Думаешь, я испугалась? Не хочешь по-хорошему – наплачешься. Лучше не выводи меня из терпения, а то подниму такой шум, что чертям тошно станет! Я тебя из "од земли достану! Нигде не скроешься! – Да не кричи ты, – урезонивал ее Сянцзы, пятясь назад. – Испугался?! Не лез бы! Побаловался – и в кусты, а мне, значит, опозоренной ходить?! Надо было думать, скотина! Что таращишься, бесстыжие твои глаза, забыл, с кем дело имеешь? – Не надо ругаться! Сянцзы уже не знобило, его бросило в жар от такого потока брани. Все тело чесалось, особенно голова. – Со мной лучше не ссориться! – Хуню оскалила свои клыки. – Скажу, не кривя душой, люблю я тебя. Будь благодарен и не упрямься, а то худо будет! – Не… – Сянцзы хотел сказать: «Не корми пряником, отхлестав кнутом», но пословица вылетела из головы. Пословиц и поговорок Сянцзы знал много, но они не приходили на ум, когда нужно. – Договаривай! – Ладно, я уж тебя послушаю. – Давно бы так! – Хуню перевела дух и продолжала: – Свах присылать не надо, старик ни за что не согласится, не захочет породниться с человеком ниже себя. Он владелец конторы, ты – рикша. А мне все равно. Ты мне нравишься, и плевать мне на то, что скажут другие! Сколько ко мне ни сватались, все без толку, старик тут же начинает считать свои коляски. Отказывал женихам почище тебя. Теперь я сама за это дело возьмусь. Поженимся, там видно будет. Я жду ребенка, от этого никуда не денешься! Но если прямо сказать отцу, ничего не получится. На старости лет он совсем рехнулся; узнает, молодуху в жены возьмет, а меня выгонит. Не гляди, что ему вот-вот семьдесят, он еще в силе. Двух-трех детей сработает, – хочешь верь, хочешь не верь! – Пойдем поговорим в другом месте! Мимо уже два раза прошел постовой, и Сянцзы стало не по себе. Перехватив его взгляд, Хуню тоже заметила полицейского. – Никуда не надо ходить, какое ему дело до нас? Ты без коляски, чего же бояться? Съест он, что ли, тебя? Не обращай внимания… Слушай, я вот что думаю: двадцать седьмого, в день рождения старика, ты придешь к нему с поклоном. В Новый год тоже поздравишь, задобришь. А я в подходящий момент принесу закуски, вина. Он напьется, а ты его крестным отцом назови. Я намекну, что беременна. Он станет расспрашивать, что да как, – промолчу. Когда же у него лопнет терпение, скажу, что от нашего соседа Цяоэра, второго хозяина лавки похоронных принадлежностей. Он, конечно, тут ни при чем, вот уже месяц как лежит на кладбище за Дунчжимэнем, но попробуй докопайся до истины! Старик растеряется, а мы повернем дело так, что лучше всего выдать меня замуж за тебя: что крестник, что зять – не все ли равно, главное – избежать позора. Ну, как тебе мой план? Сянцзы молчал. Хуню предложила пройтись. Она была явно довольна собой и хотела дать Сянцзы время подумать. Ветер разорвал пелену облаков, и в просвете показалась луна. Улица заканчивалась у рва с водой. Замерзшая твердая поверхность была ровной, с сероватым отливом. Сразу за рвом высились стены Запретного города . В нем стояла мертвая тишина. Изящные башни, позолоченные мемориальные арки, ворота, покрытые киноварью, беседки Цзиншаня – все безмолвствовало, будто прислушиваясь к чему-то. Печально вздохнул-прошелестел ветерок между дворцами и башнями – словно принес важную новость. Хуню шла впереди, Сянцзы – за ней. |
