— Здесь шумновато, — заметила Мадлен. — Зато рядом море, это мне помогает. Сейчас ты окажешься в немного другом месте. Там придется делать выбор — только свой. Не бойся…

* * *

— Если сложить двести тридцать один и шесть миллионов четыреста две тысячи…

— Перестань! Это скучно, Вик! — Агата старательно водит пальцем по экрану телефона, на нем бегут и лопаются цветные шарики. — До школы еще три недели, успеет надоесть.

— Да не будет школы…

— А, ну да! Но все равно с телефоном играть интереснее, чем эти твои цифры. И это… Говорят, старшеклассники уроки вести будут.

— Им не до того, ты что! — Виктор отвлекается от своей математики и поднимает голову. Маленькие глазки смотрят внимательно. Он с детства такой: серьезный, немного упертый и всегда готовый спорить. — Всех старше шестнадцати направили на системы жиз-не-о-бес-пе-че-ни-я!

Он поднимает вверх палец и раздувается от важности. Слово сложное, хоть по слогам произнес, а правильно.

Виктору здесь и сейчас пятнадцать без месяца, значит ей самой — двенадцать. Она младше, но, на ее взгляд, умнее. По крайней мере, сама она так считает.

Агата пожимает плечами, не отрываясь от экрана:

— За своими взрослыми ухаживать некому, а они дурью маются…

— А как за ними ухаживать? Лежат и лежат, — тихо отвечает Вик.

Неделя после эпидемии прошла быстро. Да и непонятно, что это было — болезнь или применение какого-то оружия? Интернет и связь не работают, электричество, хоть и с перебоями, но есть — остается играть в шарики, если успеваешь зарядить трубку. Родители сейчас лежат на своей кровати в спальне, Марию дети дотащили с кухни сами, а вот с отцом пришлось повозиться, звать соседского мальчишку. Повезло, что отец вообще был дома, не задержался допоздна на работе, как бывало не раз. Втроем доволокли, и — туда же, на кровать.

Главное, что все они живы. Дышат. Что-то вроде глубокого обморока. Виктор сказал умное слово «летаргия». Откуда-то из своих любимых игрушек с монстрами узнал, не иначе. Может, и летаргия. Обежав одноклассниц, Агате удалось выяснить, что так везде. Взрослые просто полегли, где пришлось. Хорошо, все было поздним вечером, почти все дома. На улицах попадались машины, уткнувшиеся в стены, столбы, иногда заехавшие в витрину магазина или впритык с чьим-то подъездом. Тоже понятно: кто был за рулем, там и остался.

Все старше восемнадцати лет превратились в бессмысленные, сопящие во сне куклы.

Джорджио из второго блока сказал, что за городом разбился самолет. Вроде как, кто-то видел, другим рассказал, а они уже ему. Но точно никто ничего не знает. Вот и старшеклассники эти, которых якобы кто-то куда-то направил — просто бред или правда? Неизвестно.

Вечерами страшно: под окнами ездят машины, из них гремит музыка. Когда по одной, когда и три-четыре подряд. Говорят, бандиты ездят. Кто их знает, опять же…

— Агатка, а что дальше будет? Ну что?

Сестра откладывает телефон в сторону. Как же он надоел уже! Раньше с ним хоть мама возилась, а теперь все на ней. На младшей, кстати говоря. Вик иногда заходит в родительскую спальню и обнимает маму, плачет. Один раз так и заснул, у нее под боком. Утешить его нечем: если никто не знает, то уж ей, Агате, откуда?

Может, напугать его как следует, отвяжется?

— Мне Эмма из девятого класса рассказала, что дальше будет. Я ее в магазине встретила, когда за соком ходила.

Молоко в холодильниках скисло, так все и едят печенье, запивают соком и колой. Взрослые отделы с выпивкой стоят почти нетронутые, редко где бутылок не хватает, а обычную еду растаскивают. Кто постарше — варят что-то, а мелкота, вроде них, живет на вредной ерунде.