— Соку могу… — с трудом соображает девочка. — Рулет есть. Шоколадный.

— Что за дрянью вы питаетесь! — негодует колдун и взмахивает рукой. Из рукава мантии вылетает несколько мышат, с тихим писком они падают на пол и начинают разбегаться по углам. — Лови полевок, дурища! Суп варить будем.

Агата в ужасе нащупывает ключ за спиной, торчащий из замка, поворачивает, стараясь не шуметь, и выдергивает его из двери. От толчка дверь распахивается, Агата выпадает в их с братом комнатку и с гулким грохотом захлопывает массивную преграду между собой и этим жутким стариком. Сует ключ в скважину и дважды поворачивает его в замке.

Уф-ф-ф…

Она оборачивается, ища взглядом Виктора, но его нет. Только окно нараспашку — одна створка полностью, вторая почти. Легкий летний ветер играет с занавеской, то закидывая ее край на подоконник, то вытаскивая наружу, словно интересуется: далеко ли прозрачная ткань вытянется над пустотой за бортом.

На столике, прямо в раскрытой тетрадке, где Вик решал свои бесконечные примеры, что-то написано его крупным корявым почерком. Наискосок, красной ручкой поверх множества цифр.

Но Агата не смотрит, она бросается к окну — высокому, метра два, как любили раньше строить, залазит на подоконник и выглядывает вниз. Она уже готова увидеть, что там должно быть — кровь на асфальте, щуплое тело брата, едва видное с такой высоты. Возможно, кого-то из соседских детей, привлеченных зрелищем смерти — чужая гибель притягивает, есть в этом что-то манящее.

Но внизу пусто. Неровный ряд машин, так и стоящих неделю без движения, крыши старых сараев, чудом уцелевших в этом районе Глобурга, и край дороги.

— Сестра! А я разгадал заклинание, — читает над ухом наклонившейся вниз девочки противный визгливый голос. — До встречи в новой жизни.

Она поворачивает голову и видит колдуна, по-хозяйски усевшегося рядом с ней на подоконнике. В одной руке у него тетрадка брата, в другой — старомодный монокль, стекло которого дрожит у глаза. От старика пахнет затхлостью, сухим сеном и мокрыми листьями. И чем-то еще тянет, непонятным, но навевающем мысли о деревне.

— Сбежал-таки, постреленок! — с осуждением говорит старик и выбрасывает за окно тетрадку. Агата видит, как та, неуклюже, как раненая птица, рывками опускается вниз, то подброшенная ветром, то притянутая к земле.

— Сбежал… — соглашается девочка.

Она чувствует, что что-то в ней ломается. С беззвучным треском. Теперь она готова служить этому непонятному существ. — Суп из мышей с картошкой пойдет? У меня там есть на кухне пара клубней.

* * *

— Ох, моя дорогая… — Вместе с голосом наставницы девушка возвращается на набережную. Обратно. Прочь из этого липкого, как джем, наваждения. — Я думала, ты сильнее. Не в смысле способностей, а характером. Так легко сдаться…

— А что такое — паутени, Мадлен? — дрожащим голосом спросила Агата.

— Да я даже не знаю, куда занесло твое подсознание! — рассмеялась наставница. И с ее смехом морок сгинул, вернув реальность уже полностью. — Вижу, что ты боишься за родителей, за брата… Больше, чем за себя боишься. С этим нужно что-то делать. Попробуем напугать тебя больше, это бодрит.

Море перед ними начинает волноваться. Не шторм, нет, просто порыв ветра рвет гладкую поверхность, задирает барашки волн и катит их прямо на бетон набережной.

— Преодолей все, и будь как вода, моя дорогая, — шепнула на ухо Мадлен. — Стремительная снаружи и бесконечно спокойная там, на глубине.