Филип взглянул на Кэтрин:

— Ротерэм? Значит, тебя можно поздравить, Кэтрин?

— Генри такой болтун, — пожаловалась она. — Он не должен был ничего говорить. Но это так. Да, Филип, Ротерэм попросил меня выйти за него замуж, как только закончится его траур.

Филип вскинул черную бровь.

— Твоя матушка уже знает об этом?

— Пока нет.

Вторая бровь взлетела вслед за первой.

— Будущий герцог, — промолвил он. — Она будет в восторге.

— Она просто невыносима, ты же знаешь. Что ж, ничего не поделаешь. Эдвард есть Эдвард. Я бы любила его, будь он даже помощником аптекаря.

Филип улыбнулся ей той теплой улыбкой, которая редко появлялась на его лице.

— Желаю тебе счастья, кузина, — промолвил он. — Ты это заслужила.

Кэтрин удивленно и радостно взглянула на него и тоже улыбнулась в ответ.

Раздался хорошо знакомый мне скрип корсета.

— Леди Уинтердейл, — произнес мистер Джордж Эшертон. — Счастлив вновь встретить вас в Лондоне.

Я почувствовала, как напряженно застыл Филип. Он холодно промолвил:

— Мне кажется, я не знаком с этим джентльменом, дорогая.

Он прекрасно знал, кто такой Эшертон и что он один из списка моего отца. Тем не менее я сказала:

— Милорд, позвольте вам представить мистера Джорджа Эшертона. Он был другом моего покойного батюшки. Мистер Эшертон поклонился.

— Лорд Уинтердейл. Рад познакомиться, сэр. Филип смерил его ледяным взглядом.

— Весьма польщен, — небрежно бросил он.

Несколько смущенный неприветливым поведением моего супруга, мистер Эшертон продолжал, обращаясь ко мне:

— Прошу вас оказать мне честь и принять приглашение на следующий танец, леди Уинтердейл.

Я быстро ответила, боясь, что вмешается Филип:

— Ну разумеется, мистер Эшертон. — Я улыбнулась, глядя в застывшее лицо мужа. — Вы нас извините, милорд?

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом, но я и бровью не повела. Мне надо было поговорить с Джорджем Эшертоном. Точнее, надо, чтобы он поговорил со мной. Может, он случайно проболтается, и я узнаю, было ли то письмо делом его рук.

Следующим танцем был контрданс, и, выйдя со мной на середину залы, мистер Эшертон спросил меня, не соглашусь ли я посидеть это время. Когда я ответила утвердительно, он несколько удивился, подвел меня к креслу у стены и пошел за двумя бокалами пунша. Филип и Кэтрин перешли на другую сторону залы, почти напротив моего кресла, и, взглянув на них, я заметила, как свечи из настенного канделябра отбрасывают отблески на черноволосую голову моего мужа и на бриллиантовые серьги Кэтрин и ее очки.

Мне стало ясно, что Филип намерен не спускать с меня глаз. Эта мысль меня успокоила.

Мистер Эшертон вернулся с пуншем и уселся рядом со мной на стул с позолоченными ножками. Он чуть подался вперед, и стул под ним скрипнул в унисон с корсетом.

— Я узнал про несчастный случай в парке, леди Уинтердейл, и очень сожалею, — начал мистер Эшертон. По его лицу, однако, не было заметно, что он сожалеет. — Насколько мне известно, вы упали с лошади?

— Да, — сказала я. — Като ужалила пчела, и он меня сбросил.

Водянистые голубые глазки Эшертона впились в меня изучающим взглядом:

— Ужалила пчела?

Я глотнула пунша и кивнула.

Он громко откашлялся.

— Может, я и поверил бы в эту историю, если бы не слышал о других неприятных происшествиях, случившихся с вами, леди Уинтердейл.

Я резко обернулась к нему. Канделябр, висевший над нами, освещал его лысый затылок.