— Ненавижу ее, — заявила она. — Этот волнующий, грудной голос… это все наигранное.

— Это джин, — сказал я.

— Что?

— Слишком большое количество джина влияет на голосовые связки.

— Вы морочите мне голову.

— Кажется, я люблю вас, — сказал я. — Чертовски глупо так говорить.

— Почему?

— Вы не можете любить девушку только потому, что она ненавидит подружку отца.

— Причина не хуже многих других.

Она обратила на меня пытливый взгляд большущих глаз. Я продолжал смотреть прямо перед собой, так как вел машину в темноте по проселочной дороге.

— Сильные мужчины падают к ее ногам, как кегли, — сказала она.

— А я слабый.

— Бесхребетный. — Она заметно повеселела и наконец отважилась улыбнуться. — Вы хотите, чтобы я приехала завтра в Кемптон и поддержала вас?

— Приезжайте и дайте Мойре Лонгерман двойной бренди, когда я упаду.

За обедом она сказала немного озабоченно:

— Наверное, вам приходило в голову, что оба последних раза, когда вы выступали, вас заталкивали в темные дыры сразу после скачек?

— Приходило, — признался я.

— Но неужели вы… хм… ничуточки не боитесь завтрашнего дня?

— Я бы очень удивился, если бы история повторилась.

— Удивление вам мало поможет.

— Верно.

— Вы совершенно невыносимы, — вспыхнула она. — Если вы знаете, почему вас похитили, отчего бы не сказать мне?

— Возможно, я ошибаюсь и хотел бы сначала задать несколько вопросов.

— Каких?

— Что вы делаете в воскресенье?

— Это не вопрос.

— Вопрос, — подтвердил я. — Не хотели бы отдохнуть денек на острове Уайт?

Меня преследовало чувство вины из-за того, что я опрометчиво согласился скакать на Гобелене. Я изо всех сил старался хоть немного поесть, а позже — поспать, когда распрощался с Джосси на пороге ее дома и я вернулся в коттедж. Оба начинания почти не увенчались успехом, так как мой организм упорно сопротивлялся настойчивым попыткам вернуть его в нормальное состояние. В субботу утром лицо, взглянувшее на меня из зеркала в ванной комнате, не внушило бы доверия никому, даже Мойре Лонгерман.

— Ты полный кретин, — сказал я вслух, и мое отражение согласилось.

Чашка кофе, вареное яйцо и тост на счастье, и я отправился в город искать владельцев заброшенных складов. Агенты по недвижимости, занятые переговорами с супружеской парой, державшейся за руки, нетерпеливо ответили мне, что уже сообщили всю информацию полиции.

— Ну, так сообщите ее и мне, — сказал я. — Вряд ли она является секретной, не правда ли?

Бородатый клерк с бледным лицом, к кому я обращался, явно забеспокоился и побежал советоваться. Он вернулся с листком бумаги и вручил его мне с брезгливым видом, будто это некий порочащий документ, одно прикосновение к которому пятнает его бессмертную душу.

— Мы прекратили деловые отношения с этими людьми, — серьезно сказал он. — Доска с нашим именем не должна быть прикреплена к стене.

Я в жизни не встречал человека, кто выражал бы свои мысли таким казенным языком. Но он еще не закончил излагать свою позицию.

— Мы бы хотели, чтобы нас не считали причастными к данной ситуации.

Я прочитал слова, написанные на бумажке.

— Уверен, так оно и есть, — сказал я. — Не скажете ли мне, когда эти люди в последний раз давали о себе знать? Кто-нибудь наводил недавно справки о том, можно ли нанять или использовать склад?

— Эти люди, — с неодобрением обронил он, — по-видимому, сдали склад в аренду каким-то армейским снабженцам несколько лет назад, не поставив нас в известность и не заплатив причитающееся нам вознаграждение.