— Сколько ты хочешь? — напрямик спросил он.

Я снова замер и сказал:

— Я этим не занимаюсь.

— Знаю, но… Как насчет двух сотен, свободных от налогов?

— Ты дурак, Бинни.

— Тебе-то хорошо, — яростно сказал он. — Но я потеряю все, если Гобелен выиграет сегодня. Конюшню, средства к существованию — все!

— Почему?

Бинни дрожал от напряжения.

— Я должен кучу денег.

— Букмекерам? — спросил я. — Естественно, букмекерам.

— Ты дурак, — сказал я бесцветным голосом.

— Самодовольный ублюдок, — с бешенством выплюнул он. — Я отдал бы все на свете, чтобы сегодня ты снова сидел в том фургоне, а не путался здесь.

Я задумчиво посмотрел на него и заметил:

— Гобелен, возможно, не выиграет в любом случае. Никаких гарантий.

— Я должен знать заранее, — неосторожно брякнул он.

— И если ты предупредишь своего букмекера, что Гобелен не выиграет, он спустит тебя с крючка?

— Он простит мне часть долга, — пояснил Бинни, и не станет торопить с оставшейся суммой.

— До следующего раза, — возразил я. — Пока ты не увязнешь в трясине еще глубже.

Взгляд Бинни был обращен внутрь, словно перед ним развертывалась картина безнадежного будущего. И я понял, что он никогда не сделает первого шага, чтобы вновь выбраться на твердую землю. В его случае это означало совсем прекратить играть.

— Тренеры могут найти более легкий способ проиграть скачку, — указал я, — чем пытаться подкупить жокея.

Он насупился еще больше и стал как две капли воды похож на неандертальца.

— Мойра платит конюху, который ухаживает за Гобеленом, чтобы парень не спускал с него глаз и докладывал ей обо всем, что происходит. Я не могу его уволить или поручить ему другую лошадь. Если я так поступлю, она грозится передать Гобелена другому тренеру.

— Я удивляюсь, что она еще его не забрала, — ответил я и подумал, что Мойра сделала бы это немедленно, если бы услышала нашу беседу.

— Тебе нужно только плохо провести скачку, — уговаривал он. — «Зажать» лошадь на дальнем конце и по широкой дуге выйти на прямую.

— Нет, — сказал я. — Не годится.

Похоже, я обладал выдающимся даром доводить людей до белого каления.

Бинни был бы счастлив, если бы я замертво свалился у его ног.

— Послушай, — сказал я, — мне очень жаль, что ты угодил в такой переплет. Мне искренне жаль, веришь ты или нет. Но я не намерен спешить тебе на помощь и вызволять, надувая Мойру, лошадь, игроков или самого себя, и хватит об этом.

— Ублюдок, — сказал он.

Через пять минут, когда я снова окунулся в гущу ипподромной жизни у весовой, чья-то рука тронула меня за локоть и тягучий голос произнес над ухом:

— Мой дорогой Ро, каковы твои шансы?

Я повернулся с улыбкой и увидел умное лицо Вивиена Иверсона. При свете дня на ипподроме, где я в свое время впервые встретился с ним, он выглядел столь же элегантно и изысканно, как и в клубе «Виват»: темно-зеленый блейзер в сочетании с серыми клетчатыми брюками, волосы, отливавшие синевой в лучах апрельского солнца. Сдержанная радость в наблюдательных глазах.

— В любви, на войне или в картах? — сказал я. — Остаться на свободе, приятель.

Я прищурился.

— Хм, — сказал я. — Сколько бы ты предложил?

— Пять к четырем.