Ее охватила дрожь, но этого следовало ожидать. Первобытная реакция женщины на красивого мужчину, который с обычной для них бесцеремонностью объявляет о том, что эта вещь – его. Джессика осознавала, что ее чувства по отношению к нему – самые что ни на есть первобытные.

С другой стороны, она не совсем выжила из ума.

Она видела, что надвигается мистер Большая Неприятность.

Увидеть нетрудно, ведь скандал следует за ним по пятам. Джессика не собиралась оказываться в его эпицентре.

– Я просто провела демонстрацию тонких различий, которые, по-видимому, от вас ускользнули. Как я понимаю, тонкость вообще не самая сильная ваша сторона.

– Если это тонкий способ напомнить мне, что я проглядел то, что вы увидели под слоем грязи…

– Видимо, вы не очень пристально ее разглядывали, когда она была уже чистая. Потому что тогда вы заметили бы, что это работа русской школы иконописи, и не предложили за нее оскорбительную сумму в пятьдесят фунтов.

Его губы цинично изогнулись.

– Я ничего не предлагал. Я выразил мнение.

– Чтобы меня проверить, – сказала Джессика. – Однако я, как и вы, знаю, что это не просто строгановская школа, это ее редкая разновидность. Даже самые сложные миниатюры обычно обрамляли в серебро. Не говоря о том, что у Богородицы…

– Глаза серые, а не карие, – скучным голосом сказал Дейн.

– И она почти улыбается. Обычно они выглядят очень несчастными.

– Злыми, мисс Трент. Они выглядят раздраженными. Полагаю, из-за того, что они девственницы: испытали все неприятности беременности и родов, но никакой радости.

– Что касается девственниц, милорд, – сказала Джессика, наклоняясь к нему, – могу вам сказать, что у них много радостей. Например, получить редкую работу религиозного содержания, которая стоит минимум пятьсот фунтов.

Он засмеялся.

– Нет нужды сообщать мне, что вы девственница. Это видно невооруженным взглядом.

– К счастью, в других вопросах я не так неопытна, – сказала Джессика, не смущаясь. – Я не сомневаюсь, что сумасшедший русский заплатит мне пятьсот. Я также не сомневаюсь, что этот русский – хороший клиент, которому Лефевр желает услужить удачной покупкой. А это означает, что лучше я устрою аукцион. – Джессика разгладила перчатки. – Я много раз видела, как в азарте аукциона мужчины доводят себя до разорения. Нечего и говорить, что результатом будут выдающиеся цены.

Дейн прищурился.

В этот момент появился хозяин с напитками. При нем были четыре официанта, которые с болезненной точностью раскладывали салфетки, серебро и фаянсовую посуду. Ни одной случайной крошке не дозволено было упасть на тарелку, ни единому пятнышку – замутить поверхность серебра. Даже сахар был распилен на кубики размером в полдюйма – а это немалый подвиг, потому что средняя голова сахара по шкале твердости находится где-то между гранитом и алмазом. Джессика всегда удивлялась, как на кухне их разбивают, не прибегая к взрыву.

Она приняла кусочек желтого кекса с пенистой белой глазурью.

Дейн дал раболепному хозяину нагрузить свою тарелку мелкими фруктовыми пирожными, художественно уложенными кругами.

Они ели молча, пока Дейн не уничтожил столько пирожных, что у него вдруг заболели все зубы. Он положил вилку и хмуро уставился на руки Джессики.

– Неужели с тех пор, как я уехал из Англии, изменились все правила? Я понимаю, что леди не выставляют напоказ публике голые руки. Но, как я понимаю, им разрешается снимать перчатки за едой?

– Разрешается, – подтвердила она, – но это невозможно. – Джессика подняла руку и показала длинный ряд перламутровых пуговок.