– Я бы хотела посмотреть, как вы это сделаете.

Глава 4

Дейн предоставил мисс Трент более чем достаточно возможностей увидеть свою ошибку. Предупреждения не могли быть яснее.

В любом случае медлить в такой ситуации – значило бы показать свою неуверенность, хуже того – слабость. Вести себя так с мужчиной опасно. С женщиной – фатально.

И потому лорд Дейн наклонился к ней ближе, так что его огромный итальянский нос Узиньоло был в дюйме от нее, и тихо сказал:

– Молитесь, мисс Трент.

Он просунул руку, голую руку, потому что снял перчатки перед тем, как приступить к еде – под рукав ее ротонды и добрался до верхней пуговки легкомысленной серой перчатки.

Дейн расстегнул перламутровую пуговку.

Джессика посмотрела на руку, но не шелохнулась.

Потом, прекрасно понимая, что на них устремлены взгляды всех присутствующих и шумные разговоры стихли до шепота, Дейн заговорил по-итальянски. Тоном любовника он говорил о погоде, о серой кобыле, которую задумал купить, о состоянии парижских сточных канав… Хотя сам он никогда не соблазнял женщину и не нуждался в этом, он видел и слышал, как это делают другие несчастные, и точно повторял их смехотворные интонации. Пусть все подумают, что они любовники. При этом он ловко работал над пуговками, приближаясь к ее запястью.

Джессика не издала ни звука, только время от времени переводила взгляд с его лица на руки с заторможенным выражением, которое он интерпретировал как бессловесный ужас.

Может, его интерпретация была бы более точной, если бы он безраздельно владел собой. Его лицо выражало чувственное влечение, голос звучал тихо и обольстительно.

Внутри он с беспокойством чувствовал, как пульс начал ускоряться начиная с пуговицы номер шесть. На номере двенадцатом пульс был скачущий. На номере пятнадцатом ему пришлось напрячься, чтобы сохранять ровное дыхание.

Он освобождал проституток от платьев, корсетов, подвязок и чулок. Никогда в жизни ему не приходилось расстегивать перчатки на руке благородной девушки. Он неоднократно совершал непристойные деяния, но никогда не чувствовал себя таким развратником, как когда расстегнул последнюю пуговку и, немного стянув лайковую перчатку, обнажил запястье и положил темные пальцы на нежную кожу.

Он был слишком занят поиском слова, которое определяло бы его состояние, и потому не заметил, что серые глаза мисс Трент приняли выражение замешательства респектабельной старой девы, которую соблазняют.

Даже если бы он понял это выражение, он бы не поверил; тем более не поверил бы в то, что придет в возбуждение из-за чертовой перчатки и кусочка женской плоти. И не то чтобы хорошего кусочка, из тех, каких не бывает у мужчин, – нет, только из-за дюйма кисти руки.

Хуже всего, что он не мог остановиться. Хуже всего, что страстная внутренняя экспрессия каким-то образом стала искренней, и Дейн заговорил по-итальянски не о сточных канавах, а о том, что он хочет расстегнуть все пуговицы и крючки, развязать все завязки… и снимать с нее одежды одну за другой, и гладить своими чудовищными руками мавра ее белую девственную плоть. Расписывая по-итальянски подробности своих фантазий, Дейн медленно стягивал перчатку, обнажая нежную ручку. Потом он тихонько дернул перчатку за кончики пальцев. И остановился. Еще раз дернул. И остановился. Еще один рывочек – и перчатка сползла с руки. Он дал ей упасть на стол, затем взял маленькую холодную белую ручку в свою огромную и теплую. Джессика легонько вздохнула. И все. Никакой борьбы, ничего, что говорило бы о сопротивлении.

Ему не хватало воздуха, сердце стучало так, как будто он долго за чем-то бежал. И когда сделал то, что хотел, оказалось, что не может ее отпустить. Пальцы сомкнулись на ее руке, он свирепо посмотрел на нее: пусть только посмеет, хотя бы попробует вырваться.