— Пошли. Нельзя терять времени.

Снег подгонял охотников. Жан различал еще достаточно четкие следы бестии, чтобы по ним пройти до близкого леса. Сыновья двинулись по обе стороны от него с заряженными и взведенными мушкетами, готовые в любой момент открыть огонь по твари. Но опытному леснику вскоре стало ясно, что сегодня придется обойтись без поисков. Снежинки падали слишком густо, стирая все следы.

— Вернемся назад в Шолак? — спросил, зевая, Антуан. — Время позднее, я ужасно замерз, а бестию мы сегодня не встретим. Я уже даже следов ее не вижу. Надо было прихватить с собой Сюрту. Он бы взял ее след.

— Пес останется в Теназейре с остальной сворой, — оборвал его отец. — Люди и так уже достаточно о нас судачат.

Вид у Пьера был все такой же измученный, но над по-дернутым коркой льда шарфом глаза блестели решимостью.

— Мы едва не наступаем ей на пятки. — Он повернулся к отцу, — Нельзя допустить, чтобы завтра или послезавтра нам рассказали про новые жертвы. Это день рожденья Господа. Мы сможем отпраздновать его смертью дьявола!

— Не тревожься, Пьер. — Отец хлопнул старшего сына по плечу. — Твой брат прав, толку от этого не будет. И кто: и тет, куда заведут нас завтра убийства твари.

Он подошел к краю леса, чтобы, оглядываясь по сторонам, поискать огни, мерцавшие за серой пеленой. Огни выпели бы их на дорогу к какому-нибудь хутору, где в такую погоду им не откажут в ночлеге. Возвращаться в деревушку ему совсем не хотелось.

По колено проваливаясь в глубокий снег, Пьер поспешно заступил ему дорогу.

— Это наш долг, отец! — пылко воскликнул он, срывая шарф. — Мы в ответе за то, что она творит бесчинства среди людей. В день Страшного суда Спаситель накажет нас тем сильнее, если мы не сделаем все, что в наших силах, дабы искупить свою вину.

Жан не нашелся что возразить, а потому лишь молча указал на светлое пятно в снежной пелене и первым направился в его сторону. На том спор прекратился. Антуан с облегчением вздохнул и осторожно высвободил курок своего мушкета, а после без единого слова прошел мимо брата, чтобы последовать за отцом.

Пьер же гневно топнул сапогом в снег.

— Счастливого Рождества, бестия, — пробормотал он, повернувшись в сторону густого подлеска. — Отец только что подарил тебе жизнь.

Он побрел вслед за остальными, но ему казалось, он почувствовал, как из укрытия в подлеске в спину ему впивается взгляд красных глаз их врага. Пьера передернуло, он в последний раз обернулся, но ничего за пургой не увидел.

Глава 4

11 ноября 2004 г. 10.59, Мюнхен. Германия

Эрик рассматривал картину возле обтянутой тяжелой материей двери. Это был шедевр Караваджо «Игроки в карты»: три франта играют в карты, и двое обманывают третьего. Ему показалось странным, что управляющий наследством решил повесить в своем кабинете именно это произведение одного из самых влиятельных художников итальянского барокко. Следует ли считать его предостережением наследникам?

Он глубже погрузился в кресло, которое подвинул спинкой к внушительному книжному шкафу. Так он видел разом и обе двери, и окно. В знак траура белый лаковый плащ он сменил на черный сюртук. Благодаря черным кожаным штанам, черным же сапогам и пуловеру он почти сливался с обивкой кресла.

В той же одежде он неделю назад стоял у могилы. Иоганна фон Кастелла похоронили семь дней назад. Его прах покоился на мюнхенском кладбище Вальдфридхоф, похороны состоялись в самом узком кругу. Честно говоря, одного Эрика не хватило, чтобы создать круг, но так звучат обычно описания одинокой жизни и одиноких похорон.