|
Он жил в постоянном страхе, что их поймают или что они погибнут под градом пуль. Сколько раз подобное едва не случалось! Его терзали муки совести, поскольку, покрывая их и по мере сил затирая их следы, он становился соучастником их преступлений. Но никто, никто не должен узнать правду. Антуана и Пьера на месте отдали бы под суд и сожгли. После такого числа убийств всем троим лесникам прощения не будет. И самое худшее, что после смерти трех самых безжалостных своих преследователей истинная бестия все равно останется на свободе и будет убивать и распространять семя зла, заражая других.
— Мсье Шастель! И вы в Мальзье?!
Он вздрогнул. Затравленный и мучимый ужасными картинами, он не заметил женщину, которая вдруг заступила ему дорогу. Причем та самая, которую ему меньше всего хотелось бы видеть.
— Пути Господни неисповедимы, — приветствовала его аббатиса.
Одета она была в черную, забранную под пояс черную тунику, ее волосы покрывал белый чепец, поверх него лежала черная вуаль. Хотя жары раннего лета вполне достало бы, чтобы отказаться от такого одеяния, поверх орденской сутаны худощавая женщина облачилась в похожее на плащ верхнее платье своего ордена.
— Вы все еще идете по следу бестии? Говорят, у вас помнились соперники из Нормандии?
— Пусть мои дела вас не заботят. Отзовите вашу воспитанницу и посадите ее на цепь, прежде чем она запустит когти в моего сына, — отозвался он и даже не постарался смягчить резкость ответа.
— Флоранс? Ее тут нет. Я послала ее искать смотрителя рынка. — Григория посмотрела на него и указала на шатер, который как раз закончили раскидывать монахини. — На одно слово, мсье Шастель. Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз.
Недоумевая, лесник последовал за ней в полумрак шатра, где пахло свежими травами и козьим сыром — товарами, которые привезли на продажу сестры, чтобы поправить доходы монастыря. Из-за черного одеяния Григория почти терялась на фоне стены шатра, белое лицо и руки словно парили в пустоте.
— Итак, мсье… Ваш сын преследует мою воспитанницу, — тихо начала она.
— Это вас удивляет? — громко ответил он. — После того как она строила ему глазки в вашей часовне? Он ведь молодой человек, в котором играют жизненные соки и который неспособен сопротивляться заигрываниям молодой девушки вроде Флоранс. — Он указал на выход из шатра. — Она вскружила ему голову. И сейчас занимается тем же самым, как мне сказал мсье Малески. Этому учат в вашем непорочном монастыре?
Рука Григории потянулась к серебряным четкам у нее на поясе, пальцы заскользили по бусинам.
— Вы заблуждаетесь, мсье. Я говорила не про Пьера, — мягко поправила она его и пристально посмотрела ему в глаза. — Это Антуана я многократно видела под стенами монастыря. Я видела его так же ясно, как вижу сейчас перед собой вас, мсье Шастель. Его и самого большого его пса.
Только что он сердился на неожиданное известие о тайных прогулках Пьера, как вдруг его настроение изменилось, и место возмущения заступило опасение. Он знал смертоносные пристрастия Антуана и сразу понял, чем они могут грозить Флоранс, если его младшему сыну удастся незамеченным подобраться к девушке. Цветы привлекали Антуана лишь до тех пор, пока не раскроется их бутоны; если не удавалось получить желаемое добром, он, случалось, брал свое силой.
Его озабоченность не укрылась от Григории.
— Я никого не сужу по тому, что о них судачат, но про вашего Антуана рассказывают такие истории, которые заставляют меня опасаться за чистоту моей воспитанницы. Возможно, его испорченность вызвана жизнью среди варваров в Алжире и Марокко, которых в нем нетрудно распознать. — Она положила руку ему на локоть. — Прошу вас, мсье Шастель, запретите ему впредь к ней приближаться. |