— А сколько наша махина весит?

— Что-то около трех тонн.

— Господи, как же она передвигается?

— Как видишь, легко… Благодаря нестандартному движку.

— И что в нем такого?

— Восемь цилиндров с объемом пять и семь десятых литра.

С минуту Галя отрешенно пялилась на приборную доску, пытаясь усвоить эту полезную информацию, однако ни к какому выводу не пришла и потому просто окинула неторопливым взглядом роскошный водительский салон, отделенный от основного перегородкой с зашторенным темной гардиной окошком.

— Знаешь, чего мне бывает искренне жаль? — спросил я, верно истолковав смысл ее взгляда. — Того, что наш основной пассажир так и не в состоянии по достоинству оценить всей комфортности этой ладьи. Гидроусилитель руля, например. Или наличие дисковых тормозов на всех колесах. Или регулировку передних сидений в шести направлениях. Или автоматический климат-контроль, круиз-контроль, стеклоподъемники, стеклоочистители с контролируемым циклом и все прочие примочки. Но больше всего покойнику должно было бы нравиться, что при открытии дверей вон там; — я коротким кивком указал за спину, — автоматически зажигаются осветительные плафоны, и приглушенный их свет мягко ложится на обтянутые траурным велюром стены салона… А, черт!

— Что? — вздрогнула Галя, настороженно глянув на меня, саданувшего в сердцах кулаком по рулевому колесу, потому что прямо по курсу вдруг неожиданно возник, вильнув из соседнего ряда, замызганный «пазик», и мне стоило большого труда не протаранить его.

— Вот, Галя, полюбуйся. Эта кургузая колымага, что тащится прямо перед нами, и есть наш отечественный посильный вклад в развитие мировой ката-фальной культуры: консервная банка марки ПАЗ-651 или ПАЗ-652. Дело было за малым: снабдить серийные модели открывающимся люком в задней части кузова, впихнуть в пассажирской салон полозья для закатывания гроба да намалевать на борту черную полосу. И вся недолга. Больше ничем наша великая страна транспортную сферу похоронной культуры не обогатила. Есть, правда, с десяток санитарных «Чаек», положенных когда-то вождям, и пяток ЗИЛов, уготованных им же.

— М-да, беда… — раздумчиво протянула Галя.

— Не то слово. А труповозки?… Это же вообще песня.

В самом деле, месяца два назад мне по делам пришлось наведаться в один из одинцовских моргов. Так вот там ребята за неимением средств на приобретение соответствующего транспорта приспособили к этому делу мотоцикл с коляской. Я очень живо представляю себе, как санитар катит по улицам города на тарахтящем железном коне, а в коляске справа от него мирно дремлет покойник.

— Приехали, — отвлекла Галя меня от этих мыслей, указывая в сторону узкого проезда, открывавшего транспорту доступ на территорию ВВЦ, возле которого прогуливалась Люка в приличествующем моменту строгом наряде: черная юбка, черный жакет, под которым ослепительно сияла белоснежная сорочка. Обмахивая лицо, словно веером, какой-то бумагой, она собиралась перекусить, поднося к, медленно распахивавшемуся рту большое зеленое яблоко.

— Порядок! — Она сунула охраннику, тупо уставившемуся на наш дредноут, опахальную бумагу. — Вот пропуск. Въезд нам разрешен, — и требовательно постучала ладонью по крыше лимузина.

Я разблокировал двери — и боковые, и заднюю.

Люка, будучи человеком, не отягощенным комплексами, ничтоже сумняшеся залезла в обширный траурный салон за нашими с Галей спинами и уселась на роскошную домовину из красного дерева, которую мне было велено прихватить со склада в качестве реквизита.