— Это служебный телефон? — спросил я. — Вроде сегодня воскресенье.

— Ты полагаешь, что у наших клиентов бывают выходные?

Я грустно усмехнулся.

— Что такое? — спросил Малахов, не уловив, как видно, смысла моего ответа.

— Да так. Вспомнил девиз фирмы, в которой я тружусь.

— Девиз? И какой же? Приходите к нам на кладбище — и пусть весь мир отдохнет? Воспользуйтесь нашими гробами — они сделаны с умом? Упокойтесь с миром — и ваши волосы станут мягкими и шелковистыми?

— Да нет. Моя патронесса не устает повторять: у смерти не бывает выходных.

Некоторое время он молчал.

— Мудрое замечание, — подал он наконец голос. — Я к тебе, собственно, как раз по этому поводу. В твоей лодке не найдется пары свободных местечек?

Мне стало не по себе. Сглотнув горьковатую слюну, я поперхнулся.

— А что такое?

— Это не телефонный разговор. Я тут уже заканчиваю. Так что через полчаса буду свободен. Может, выпьем по кружечке пивка? Ну так как? И где?

Я машинально назвал адрес пивного шатра, в котором когда-то трудился уборщиком.

«Ты опять уходишь?» — спросила она в прихожей, когда я завязывал шнурки кроссовок.

— Да. Такая работа. — Я погладил ее по щеке, она перехватила мою руку, развернула ее ладонью вверх, провела по ней пальцем и что-то произнесла.

— Что? — не понял я.

«Какая у тебя жесткая рука. Вся в каменных мозолях».

Эту фразу она произнесла на какой-то новый, мне еще незнакомый манер — не просто глазами или губами, но будто бы всем лицом сразу, мимически очень подвижным и красноречивым, и вдобавок пояснила ее выразительную пластику витиеватой азбукой пальцев порхнувшей у лица руки, которые складывались в некие мимолетные, живущие лишь мгновение формы: словно вылепливала слова из воздуха.

— Что поделать. Работа такая — жить у реки, грести.

9

Малахов запаздывал. Послонявшись по торговому пятачку перед станцией метро, я зашел под сень шатра, облокотился на край стойки, дожидаясь, пока Таня обслужит двух клиентов с серыми лицами, туго обтянутыми древней и ломкой, словно хрупкий пергамент, кожей и рассеянными, нехваткими пальцами, по которым то и дело пробегали мелкие тремолы похмельной дрожи. Не отходя от стойки, они припали воспаленными картонными ртами к стаканам, моментально опустошили их и после короткой паузы, заполненной блаженным ожиданием прояснения рассудка, потребовали добавки. Вторую дозу они решили вкушать чинно и благообразно, усевшись за столик и вывалив на него из карманов мятые кредитки в знак того, что еще не вечер. Проводив их взглядом, Таня глянула на меня, вздохнула и заплакала.

— Ну все, все… — Я ласково потрепал ее по плечу. — Да, я знаю. Слышал.

— Он был, в сущности, неплохой парень, — прошептала Таня, промакивая платком глаза. — Черт бы побрал эту жизнь.

— Кто бы спорил…

Глядя на Таню, я вдруг почувствовал, как комок подкатывает к горлу — то ли мне стало жаль Малька, то ли себя с Таней: мы стойко ненавидели этого юркого, проворного паренька, а вот вдруг не стало его, и у нас глаза увлажняются.

— Хозяйка… Налей-ка нам с Павлом Емельяновичем пивка, — раздался за спиной тихий голос Малахова.

Мы взяли по бокалу, уселись на мое любимое место у окошка с откинутым полиэтиленовым клапаном, за которым тек стальной поток Садового кольца. Пива мне не хотелось. Плотная шапка пены, предсмертно шипя, медленно таяла, истончалась и вот.