— Кастратам приделают силиконовые яйца.

Перевернула страницу, продекламировала свежий заголовок:

— Кариес, оказывается, лучше всего лечить мочой.

Далее, рассеченная минутными паузами, передо мной начала формироваться причудливая картина городской жизни, которая выглядела примерно так: «Нажравшись на изысканном party икры, гости утром отчаянно блевали сардинами». «Отбившийся от стада слон стал педрилой». «У восьмидесятилетнего дедушки, как штык, встает по утрам». «Мент обосрался, лежа на шлюхе». «Удар сисек стриптизерши по голове клиента обернулся сотрясением мозга». «Наконец-то в. продаже появились лазерные диски с записями художественного пердежа». «В наших ларьках торгуют использованными гондонами». Завершалось это живописное полотно вполне невинной заметкой: «Собутыльника сожрали в порядке шутки». Оставалось только сокрушенно покачать головой и, изобразив на лице выражение угрюмого инквизитора, угрожающе произнести:

— Бэмби, и как у тебя поворачивается язык произносить нечто подобное в юдоли скорби?

— Да будь ты попроще, Паша, И вообще вам в вашем бизнесе надо брать пример с коллег из Нового Орлеана. Вместо того чтобы ныть и стенать, они, насколько я знаю, приглашают на поминки уличный джаз — чтобы он сопровождал процессию и наяривал что-нибудь веселое.

Поглаживая темный пушок над верхней губой, она откинулась на спинку предательски постанывавшего под ее тушей кресла, сделала глубокий вдох, приподнимавший ее обширный бюст, и, мелко поморгав, начала с натужным кряхтением отжиматься руками от стола — без помощи рук ей вряд ли удалось бы извлечь из кресла свои сто с лишним килограммов живого, подвижного, мягко колыхавшегося под просторным сарафаном веса.

Не знаю, как и почему к ней пристало это трогательное прозвище, вычерпнутое, если не ошибаюсь, из мультфильма про хрупкого, изящного легконогого олененка, однако с ее слоновьей грацией и многопудовостью оно не спорило. Потому, наверное, что Бэмби была хорошей теткой, за внешней суровостью которой, грубоватыми повадками, привычкой витиевато матершинничать или, не моргнув глазом, громогласно декламировать сокрушительно откровенные частушки крылась натура хрупкая, по-своему трогательная и очень ранимая. Узнав Бэмби поближе, ты ведь — теперь-то признайся себе! — начал испытывать к ней чувства скорее сострадательные: этой расплывчатой, одышливой женщине с необъятным желеподобным телом оказалось всего-то навсего тридцать пять лет, а вовсе не за пятьдесят, как казалось с первого взгляда; поговаривали, что у нее с раннего возраста были проблемы с обменом веществ.

— По какому случаю выпивон? — спросила она, прохаживаясь по приемной и косясь на извлеченную мной из рюкзачка бутылку.

— Ровно девять месяцев прошло с момента моего зачатия. Плод созрел, воды отошли, Харон появился на свет.

Она смерила меня внимательным взглядом.

— Сказать по правде, у тебя сейчас такой видок, что ты скорее напоминаешь врубелевского пана. — Она глянула на часы, вмонтированные в стену над входом в приемную, и поморщилась. — Черт, я шефа, видно, не дождусь. Мне пора.

— Твои гениальные психи уже очинили карандаши и расселись за мольберты? — весело поинтересовался я, но, напоровшись на взгляд Бэмби, потупился: — Ладно, проехали… Извини.

Называть ее подопечных психами конечно же не стоило — хотя они и есть самые настоящие психи, отдыхающие за толстыми стенами сумасшедшего дома. Бэмби прошла длинный и тернистый творческий путь, на котором ее швыряло из стороны в сторону — от лубочного портретизма в духе Шилова до сумрачной психоделии, от классического пейзажа до участия в эпатажных инсталляциях Бренера, — и теперь она наконец успокоилась, осев в тихой гавани психушки, где ведет класс живописи.