— Ничего, зато гайморит тебе теперь не грозит. — Рывком выкинув обмякшее тело на асфальт, густо усеянный окурками, я прыгнул в салон, схватил второго обитателя караульных «Жигулей» за волосы и со всей силы впечатал его лбом в черную панель «бардачка» настолько ловко, что дверка ящичка соскочила с петелек, и мне спустя минуту не пришлось приподнимать ее, чтобы обнаружить в уютной нише, под истрепанной дорожной картой Подмосковья аккуратно запеленутый в мягкую тряпочку «вальтер».

Где-то впереди, там, где в голубоватом неоновом свете катило свои ночные воды неустанное Садовое кольцо, вспух и изогнулся на горке высокой ноты тревожный стон милицейской сирены. Общение с экипажем патрульной машины в мои планы не входило, поэтому я затащил все еще пребывающего в глубоком нокауте водителя в салон и поспешил ретироваться в подворотню,

Лифт за время нашего отсутствия вполне справился с расстройством желудка, во всяком случае намекающих на рвотные позывы утробных стонов не издавал и бесшумно вознес меня на третий этаж, площадку которого перечеркивала полоска света, сочащегося из-за чуть приоткрытой двери.

Меня это немного насторожило, однако, учитывая полуобморочное состояние Мальвины, было неудивительно, что она не заперла дверь. Я вошел на кухню, вставил в рот сигарету, чиркнул зажигалкой — желто-голубой наконечник огонька метнулся из сопла и тут же, согнувшись дугой, поник. Я чиркнул еще раз — с тем же успехом — и только после нескольких безуспешных попыток высечь из маленького «крикетовского» кресала огонь догадался, в чем дело: через кухню к неплотно притворенной двери тек откуда-то со стороны темного коридора плотный сквозняк, шевеля сигаретный пепел в огромной плошке на столе.

В поисках его истока я углубился в коридор, миновал распахнутую дверь ванной и оказался в уютном квадратном помещении, обстановка которого — вешалка, трехэтажный стеллаж для обуви и круглый пуфик перед высоким зеркалом — говорила о том, что это и есть та самая прихожая, отсутствие которой меня озадачило в момент первого появления в этом доме.

Обшитая добротной рыжей кожей дверь справа, у зеркала, была приоткрыта.

Все ясно: квартира имела два выхода — черный, тот, что вел прямо на кухню, и этот, парадный, так сказать. Я выглянул на лестницу. В белой стене напротив двери полыхнул один из образцов той наскальной живописи, которой развлекают себя тинейджеры, таскающие в своих рюкзачках баллончики с краской.

«Fuck you!» — раскаленно вопило выведенное пунцовым цветом обращение.

— Что и требовалось доказать, — вздохнул я.

12

Не думаю, что этот хлесткий и смачный, как нагаечный удар, выкрик запечатлела на стене Мальвина, однако я живо представил себе, как она, прежде чем покинуть этот дом, именно в таких вот выражениях прощалась со мной и, возможно, даже присовокупила к ним тот скабрезный жест, каким приветствовал меня утром пацан, шнырявший по палисаднику во дворе в поисках подходящей мишени.

Нестерпимо захотелось выпить.

В поисках горячительного я вернулся на кухню, сунулся в холодильник, нашел в дверце наполовину пустую бутылку «Гжелки», налил себе половину стакана, выпил — водка упала на дно желудка, распустившись там пышным цветком наподобие пунцового георгина.

Проформы ради прошелся по квартире, состоящей из трех комнат, причудливая планировка которой говорила о том, что прежде это была коммуналка. То легкое подозрение, что тронуло при взгляде на этот — явно еще дореволюционной постройки — дом вполне подтвердилось: вряд ли моя новая знакомая жила здесь постоянно. Возможно, просто использовала квартиру для тайных интимных свиданий — спальня, во всяком случае, выглядела очень достойно, обстановку ее составлял один-единственный мебельный предмет — овальной формы кровать размером с посадочную вертолетную площадку, над которой нависал зеркальный потолок, хранящий, должно быть, в своих подкожных тканях воспоминания о тех причудливых позах, позициях и положениях, какими изнуряли себя люди, предававшиеся на этом лежбище любовным утехам.