Я упал на кровать, закинул руки за голову, уставился вверх, и в притененном зеркальном поле вдруг возникли два туманных силуэта — мужчина и женщина — они был голы и розовы от горячих ласк туго хлещущей сверху пушистой струи душа и, стоя друг перед другом на коленях, обнимались, а потом женщина мягко давила мужчине на плечи, понуждая его улечься на спину, наклонялась, ее мелко трепещущий язык вычерчивал на груди мужчины какой-то витиеватый узор, голова медленно опускалась все ниже, а персиково-розовый задик приподнимался; наконец она выпрямлялась и, резким движением головы откинув влажные волосы на спину, седлала распластанного под ней мужчину, выпрямляла колени и начинала медленно опускаться, но в момент их соприкосновения вдруг замирала и, вывернув голову, смотрела вверх, прослеживая направление его взгляда, а потом с лукавым видом грозила отражению мужского лица пальчиком: подглядывать нехорошо!..

Я тихо присвистнул.

Однажды, с месяц после нашего знакомства с Голубкой, забрели в гости к одному из ее бесчисленных знакомых, это была роскошная квартира в «высотке» на Котельнической, и в ней была ванная с зеркальным потолком, в котором мы спустя минут десять после прихода и прописали свои отражения — другого подходящего места почему-то не нашлось, а дотерпеть до возвращения домой Голубка была неспособна просто в силу немыслимо буйного темперамента, желание накатывало на нее, как правило, внезапно и в ситуациях мало для интимных телодвижений подходящих — вроде, например, кабинки «чертова колеса» в парке Горького.

Я нехотя поднялся с кровати, распахнул окно. Темный двор дохнул плотным, сладковатым запахом цветущей липы. Бессонный собачник пересекал его, ведя на поводке меланхоличного черного пса. Я начал впадать в дрему, однако усилием воли заставил себя отказаться от непреодолимого желания растянуться на кровати, спустился черной лестницей во двор, поплутал по подворотням, выбрел к более или менее сносно освещенной улице, повертел головой, пытаясь сориентироваться на местности.

От этих забот меня избавил натужный скрип тормозов, раздавшийся за спиной. Глянув через плечо, я обнаружил, что компанию мне в полночных прогулках составил милицейский «уазик».

Некоторое время этот одышливый, чахоточно подкашливавший на малых оборотах драндулет следовал за мной, потом обогнал и, заехав на тротуар, перегородил мне дорогу.

13

Открылась правая дверка, из «воронка» выглянуло существо, чертами откормленной физиономии поразительно походившее на того малого из красных «Жигулей», которому я совсем недавно сломал нос, — квадратную его башку, которую очень удобно было использовать как станину для колки грецких орехов, украшал короткий армейский ежик.

Мент вывалился из машины и, скрестив руки на груди поверх аппетитного брюшка, уставился на меня.

— Какое счастье, что в этом темном переулке я повстречался с представителями закона! — облегченно выдохнул я, двинувшись к менту с таким видом, будто собирался обнять его в порыве трепетных чувств. — Тут наверняка полно хулиганья, но теперь мне нечего опасаться за свою жизнь.

На самом деле я опасался. Мент, судя по всему, был в легком подпитии и нужной формы еще не набрал, а недобравший мент, как известно, страшнее поднятого из берлоги медведя, — он измерил меня тем характерным; пытливым и в то же время отечески теплым взглядом, с каким палаческих дел мастер обласкивает свою жертву, прежде чем начать крутить ворот дыбы, и сочно рыгнул.

— Будьте здоровы. Что вы на меня так смотрите?

— Как? — обнаружил он наконец на удивление тонкий петушиный голосок, совершенно не вязавшийся с монументальной внешностью. — Документы!

В воспаленных глазах этого куска свинины стояла та холодная и кромешная пустота, которая стынет разве что в пустых и мертвых взорах мраморных изваяний.