Черномазый оставил после себя пять трупов, и сильный запах наступающего лета исходил от мертвых близнецов…

– Объявляли «Перехват»? – поинтересовался генерал.

– Объявляли.

– Ничего?

– Ничего, – подтвердил начальник изолятора. – Пацанов жалко.

– Жаль, – подтвердил Иван Семенович, вспомнив лица близнецов.

– А в коридоре земляникой пахнет, – зачем то сказал начальник.

– Ага, – машинально ответил генерал, но что то резануло его слух, и он почти закричал в трубку: – Всех на вскрытие! Вызовите этого… как его… ринолога! Специалиста по носам! Все проделать срочно и доложить! Ясно?!!

– Так точно! – ответил начальник, удивленный таким генеральским напором насчет ри… ухогорлоноса.

Повесив трубку, начальник изолятора попытался представить, что он скажет двоюродной сестре про смерть ее близнецов… Так ничего и не надумал…

А Иван Семенович, до крайности возбужденный произошедшим, вдруг как то неожиданно расслабился телом и душой, вспомнив, что они с Машей идут в пятницу на балет в Большой. А еще он опять подумал, что ничего ревностного в душе его по отношению к службе не осталось. Как странно все это. То ревностность в служении Отечеству, то прохлада к родным берегам.

Старость, наверное, решил Иван Семенович, направив машину к дому…

Все следующее утро Никифор Боткин описывал криминальному художнику внешность красавца блондина, а тот, в свою очередь, фантазировал на бумаге.

Катерина находилась здесь же и давала небольшие поправки.

Выпив за завтраком полстакана брома, Боткин даже чувствовал к медсестре расположение и иногда обнимал ее за талию. К обеду в нем проснулось сексуальное желание, и он, сославшись на то, что усталость пришла в его еще не выздоровевший окончательно организм, расстался с посыльным генерала и попытался уединиться с Катериной в дальнем углу сада, желая овладеть ею, просто распнув у дерева.

Не слишком поддаваясь, Катерина все же обхватила руками ствол сосны, чувствуя, как Никифор елозит руками в ее нижнем белье.

– Так девка я?! – пытала медсестра, напрягая ягодицы и мешая Боткину.

– Не девка, не девка! – раскраснелся хирург.

– Вагина я ненасытная?!

– Нет, мышиный глаз! – трясся Киша.

– То то!

Наконец Катерина расслабила ягодичные мышцы, выгнулась кошкой, обтачивающей коготки о древесную кору, и изошла соком.

Здесь Никифор почувствовал неладное.

Что то не задалось в его мужественности. Мозг желал женской плоти, а тело было несостоятельно.

– Черт! – выругался Боткин, проделывая напрасно всяческие манипуляции.

– Не получается? – поинтересовалась Катерина.

В ответ Никифор только бессмысленно пыхтел.

Медсестра качнула попкой, отталкивая несостоятельного любовника, и в мгновение оправила нижнее белье.

– И очень хорошо! – резюмировала девушка. – Мозги останутся в целости и сохранности!

Надо было видеть потомка славных предков в данную минуту. Дрожащий, со спущенными штанами, открывающими совсем неприглядную, бледную немощь, хирург хлопал рыжими глазами и готов был разрыдаться немедленно.

Здесь Катеринина душа, любящая Никифора всяким, не выдержала и пролилась на мужчину теплотой.

Девушка обняла возлюбленного за шею, гладила его рыжую поросль, нащупывая рубцы, и приговаривала:

– Ну что ты, дорогой!.. Стоит ли волноваться из за ерунды?..

А Никифор плакал тихонечко в ответ, пытаясь застегнуть брюки.

– Это бром все, – успокаивала медсестра.