– Может, это просто плохие взрослые? Она слегка усмехнулась.

– Знаю, знаю, тебе наша компания не по душе. Я пожала плечами.

– Просто у меня с ними очень мало общего.

– Но ведь и ты, как и все они, делаешь деньги.

– Это кто сказал? Кэт Вульф или Колин Чамберс?

Моя сестрица сморщила нос – типичная ее гримаса. В детстве я называла это тухлым видом.

– Тебе, Ханна, всегда изменяло чувство юмора, когда тебя поддразнивали. Знаешь, иногда мне хочется, чтобы ты проявляла к Колину больше внимания. Он не так уж поглощен добыванием денег, как ты считаешь.

Я улыбнулась.

– Да уж… Ну, ты ведь меня знаешь. Я вся в папу. Не хочется признавать, что кто‑то достаточно хорош для моей дорогой сестрички.

– Ты хочешь сказать, что предпочла бы видеть на его месте Дэвида?

Дэвид, единственный мужчина – кроме, естественно, Колина, – которого она приглашала в свое время домой на семейные ужины, университетский преподаватель с весьма экстравагантным вкусом в одежде и обостренным чувством юмора. Он обладал явно завышенной самооценкой, но очарования, харизматичности, как теперь говорится, в нем было гораздо больше, чем в Колине. Кэт покачала головой и продолжила:

– Поверь мне на слово, это было бы намного хуже. Ты ведь знаешь, что говорят о хороших любовниках? Они становятся плохими мужьями и никуда не годными папашами.

Да уж, и все премудрости Конфуция разбиваются о рождественскую хлопушку, то бишь сказочку. Она, должно быть, заметила выражение моего лица и, как бы оправдываясь, проговорила:

– Я знаю, это звучит ужасно, но так оно и есть. Поверь мне, я встречала женщин, которые вышли замуж за своих любовников, и ничего, кроме боли сердечной, это им не принесло. А с Колином я спокойна. И потом, он действительно любит детей.

Великолепная моя Кэт, женщина вечно вожделеет мужчину и бежит от него. Может, ей просто нужно было освободиться от власти чувственности– собственной или чьей‑то еще? Потому она и выбрала Колина? Хорошие мужья и любящие отцы. Она права, конечно. Однако слова ее ужасали не меньше, чем безответный вопль погребенного заживо. А я в глубине души все еще воспринимаю секс как подросток. Так что, сестричка, благодарю покорно, но уж лучше иметь просто хорошего любовника. Кэт сказала бы, что это связано с моим иррациональным отвращением к домашнему очагу и что оно в конце концов превратит меня в копию моей матери. Я бы удивилась, если бы и Кэролайн Гамильтон не думала о том же. У нее была возможность видеть двух разных матерей и выбрать для себя один из двух кошмаров. Но она, как видно, предпочла любовника, который, во всяком случае, не станет претендовать на роль хорошего мужа и любящего отца. Но бедная, бедная Кэролайн…

Кэт провела рукой у меня перед лицом.

– Эй, ласточка моя. Где ты?

– Что?.. Ой, прости, я задумалась…

– Ну, ничего, бывает… Не переживай. Я совсем заговорила тебя. Даже не спросила, что слышно насчет твоей маленькой исчезнувшей танцовщицы.

Как многие родственники, мы виделись довольно редко. Я даже не была уверена, стоит ли мне откровенничать. Снизу доносился звон приборов и блюд. Колин, должно быть, ожидает ее. Но родственная близость дороже бутылки сомюра, а мне так необходимо было с кем‑то поговорить. Мы присели на верхней ступеньке лестницы, совсем как те маленькие сестрички, подслушивающие, что говорят внизу родительские гости, и мотающие, как говорится, себе на ус байки взрослых. Кэт расстроилась куда больше, чем я ожидала.

– О, Ханна, что за ужасная история! – Она немного помолчала, не глядя на меня, и потом договорила: – Господи, бедная девочка! Как ты думаешь, что с ней случилось?

– Кто знает… Очевидно, она просто почувствовала, что не сумеет со всем этим совладать.