|
Кого‑то волнуют ягодицы, а кого‑то – сильные, но нежные руки. Для меня важно общее впечатление. Его глаза стрельнули в мою сторону. Женщины, становясь объектом сексуального наблюдения, всегда это чувствуют, так почему же с мужчинами должно быть иначе? Лицо немного старше, чем я ожидала, но хорошо вылепленное и весьма ухоженное. Вполне стоит внимания. Да, Ханна, сказала я себе, ты и вправду сексуально озабочена! Хорошо, а почему бы и нет? Мужчины подчас целую жизнь тратят на изучение женщин. Так почему бы и мне не потратить ночь на изучение мужчины? Что в этом плохого? «Что плохого, что плохого… Все плохо!»– проворчал тихий голос. Конечно, ему хотелось бы, чтобы я призвала свою совесть, если она у меня еще есть, и не мешала дела с удовольствиями. Я прислушалась, немного подумала, затем мысленно дала Сверчку‑Зануде сумочкой по башке.
Тем не менее я держалась на расстоянии до тех пор, пока не стало ясно, что интерес взаимный. Нет ничего примитивнее и грубее, чем пялиться на человека. Всем известно, что существуют более тонкие приемы. Я понимала, на что намекал Сверчок, мол, никакая это не случайная встреча, а намеренная подсадка, осуществленная злодейской империей Бельмона, где меня успели вычислить. Но если и так, они подсунули мне самого настоящего дилетанта. Да и с каких это пор шпики и опытные провокаторы носят костюмы от Жан‑Поля Готье? Ну, как бы там ни было, а существует один способ это выяснить. Вот если бы я сама следила за кем‑нибудь, то вряд ли позволила бы объекту своей слежки вовлечь себя в беседу. Прикончив выпивку и подойдя к бару, я непринужденно присела рядом с ним. Он не спускал глаз с газеты, но не читал ее, я это просто чувствовала. – Привет, – весело сказала я. – Привет?.. Он поднял глаза и слегка нахмурился, но не слишком был огорчен тем, что его потревожили. А серые глаза у него были с крапинками. Красивый. – Может, я ошибаюсь, но такое впечатление, что вы следите за мной. «Боже, – возопил Сверчок, – неужели твоя матушка не научила тебя правилам приличного поведения?» Парень, казалось, обдумывал ситуацию, затем тряхнул головой, его нижняя губа чуть‑чуть оттопырилась, очень по‑французски, симпатично. – Мне кажется, точнее будет сказать, что мы следим друг за другом. – Он отпил глоток из своего стакана. – И вопрос теперь в том, конечно, должны ли мы продолжать это занятие? Мой, хоть и ограниченный (по общему признанию), опыт, подсказывал, что это совсем не тот уровень остроумия, который можно обнаружить в унылом, низкопробном, бездарно преследующем тебя хвосте. Огоньки в животе у меня вспыхнули, да и мысли приобрели некоторую игривость. – Может, нам стоит обсудить это? – Прекрасно. По‑английски или по‑французски? Я гордилась тем, что владею французским в совершенстве, и вот гордость моя была уязвлена. – У меня такой явный английский акцент? – Нет, но у меня есть преимущество, о котором нечестно было бы умолчать. Сказал он это на чистом американском английском. А потом улыбнулся, и в этой улыбке было нечто от улыбки Тома Круза, хотя, благодарение Богу, нечто более сдержанное и взрослое. – У вас это здорово получается. Он вновь тряхнул головой. – Нет, это не способности, проявленные в годы обучения, просто отец у меня американец. Да и по работе мне часто приходится говорить по‑английски. Так вот оно что! Несомненно, это дитя войны. Мать подцепила одного из солдат дружественной армии. Сколько же ему лет? Сорок четыре? Сорок пять? Еще недавно я считала сорокалетних выжившими из ума старцами. Выходит, что и у зрелости есть свои преимущества. Видя, что я молчу, он спросил: – А вы? Откуда у вас такой великолепный французский? – От образования, от чего же еще? Слишком много лет я его изучала. |
