Артемий Петрович быстрым шагом шёл в сторону лестницы, ведущей на второй этаж далеко не самого богатого в Петербурге дома. Он успел отметить, что в его собственном доме убранство куда как роскошнее, вещи выглядят дороже. А ведь Остерман в иерархии Российской империи находился очень высоко, выше Волынского. Оттого Артемий Петрович и хочет заручиться поддержкой. А еще из всех прошлых интриг именно, казалось, тихий Остерман выходил победителем.

— Сьюдарь, тудья нэ можно! — на ломаном русском возле опочивальни Остермана, Волынского остановил смутно знакомый ему человек.

Где-то это лицо уже мелькало, как бы не во время важнейших событий в Российской империи, свидетелем которых был Волынский.

Артемий Петрович опешил. С одной стороны — отбрасывать старого слугу, явно недворянского происхождения; с другой — идти на конфликт с этим молодым человеком, который явно знает, с какой стороны держать шпагу. Да и сейчас он схватился за эфес, недвусмысленно намекая, что именно собирается сделать, если Волынский будет настаивать на своём.

И тут двери в спальню Остермана раскрылись. Андрей Иванович, опираясь на плечи двух своих слуг, закатывая глаза, выглядел таким больным, что краше в гроб кладут.

— Что ж ты, Артемий Петрович, шуму поднял? — проскрипел, будто столетний старик, Остерман.

— Андрей Иванович, вижу, что худо вам. Только вот России будет ещё хуже, коли ничего не делать! — воскликнул Волынский, тщательно изучая при этом поведение «больного».

Он догадывался, что всё, что видит, это уловки Остермана. Сколько раз, когда решалась судьба России, когда нужно было выбирать чью-то сторону, Андрей Иванович вдруг начинал «болеть». Может потому и побеждал в интригах. Уходили сильнейшие, Остерман всегда оставался.

— Кхе! Кхе! — закашлялся Андрей Иванович Остерман. — Стар я уже стал, да хворый совсем, чтобы судьбы России решать. Это вам, молодым, о грядущем думать нужно. Пойду я лягу, а то нешто сложно мне говорить с тобой, Артемий Петрович.

Слуги, поддерживавшие, казалось бы, совсем немощного Андрея Ивановича, развернулись и практически понесли хозяина к его кровати. А перед Волынским захлопнулась дверь.

Он мог бы прокричать про неуважение, посулить Остерману кару, но не стал. Зато взял на заметку: можно будет оправдать свои будущие действия тезисом, что в русской политике засилье немцев. Причем уже без исключения, которое Волынский собирался сделать в отношении Остермана.

А реальность такова, что, если Волынскому срочно не найти кого-то из тех же немцев себе в поддержку, то можно получить немецкое сопротивление. И хитрый лис Остерман, по мнению Артемия Петровича, на роль ситуативного союзника подходил более всего. Не срослось.

— Ничего! Еще посмотрим кто кого! Гвардию подымать нужно! — вновь мелькали дома, люди, вновь в карете бурчал заговорщик.

Волынский уже приказал срочно направляться в Стрельну к Елизавете Петровне, а одного из своих слуг отправил по адресам других заговорщиков, чтобы сообщить о ситуации и наказать подельникам, чтобы те также приезжали к цесаревне. Там нужно было сделать временный штаб, призвать колеблющихся, гвардейцами арестовать Ушакова, после Бирона… Действовать!

А в это же время Андрей Иванович Остерман лихо вскочил с кровати и вызвал одного из своих людей — Иоганна. Того, что готов был обнажить шпагу и защищать своего благодетеля.

— Ничего не предпринимать! Сидеть, как мыши в норе! — отдавал приказы Остерман.

При этом он подошёл к своему столу, достал папку с записями и стал перечитывать. Тут были записаны многие его мысли — старого интригана — о том, как можно было бы действовать, если бы вдруг Императрица скоропостижно скончалась.