Однако ее лицо в профиль показалось ему не высокомерным, а печальным; Броуди даже подумал, что она плачет. Внезапно, как ножом по сердцу, полоснула жалость. Вот уже много дней он умирал от желания поговорить с ней, однако теперь, когда представился подходящий случай, что-то его удержало.

Но тут черный грач, шумно треща крыльями, с криком снялся с поваленного ствола. Анна обернулась и увидела его. И тотчас же поспешно направилась обратно в гостиницу, сделав широкий крюк, чтобы обойти его стороной.

Броуди пошел ей наперерез, легко сокращая разделявшее их расстояние. На секунду ему показалось, что она сейчас в панике побежит – подхватит подол и бросится наутек, как испуганная школьница, однако этот образ, по всей видимости, показался ей таким же нелепым, как и ему самому, потому что она внезапно остановилась, но так и не повернулась к нему лицом.

Ему нелегко было сдерживать себя, когда так хотелось взять ее за плечо и развернуть к себе, но оказалось, что в этом нет необходимости: спустя минуту она медленно обернулась и взглянула на него.

В угасающем свете солнца Броуди убедился, что, будучи маленькой и изящной, она совсем не выглядит болезненной: у нее была женственная, прекрасная фигура. И глаза красивые, только немного странные – цвета кофе с молоком, но с вкраплением янтарных искорок.

Ее лицо казалось загадочным; Броуди глядел на нее, но не мог точно определить свои ощущения. Считать ли ее красивой? Если так, то это весьма своеобразная красота. Все десять дней, проведенные в пути, Анна старалась держаться на безопасном расстоянии от него, а вот теперь, когда ему наконец удалось подобраться к ней вплотную, он не знал, что сказать.

«О господи, у него каштановые волосы, такие же, как у Ника, – в смятении думала Анна. – И глаза как у Ника. И длинный орлиный нос с надменной горбинкой посредине. Такие же высокие скулы, щеки, скрытые под легкой бородкой, чуть более светлой, чем волосы на голове, – в точности как у Николаса. И такой же выразительный рот, строгий в молчании и нежный в улыбке».

Сходство было невыносимым, и Анна ощутила глубокую боль. Ей стало страшно, но она осталась на месте и даже усилием воли не отвела взгляд.

«Прямой путь всегда самый короткий», – решил Броуди.

– Я прошу прощения за то, что произошло в тот день на корабле. Знаю, я не должен был вас целовать. Но я не ожидал вас увидеть и… потерял голову. Простите меня.

Она продолжала смотреть на него молча.

– Понимаете, я не знал, что вы были ранены. Если бы знал, я не стал бы вас трогать. Простите меня. Я очень сожалею.

«О черт, – подумал Броуди, – придется стоять тут и просить у нее прощения, пока она не откроет рот и не скажет хоть что-нибудь в ответ».

Пока что у нее не дрогнул ни один мускул, она просто стояла и смотрела на него во все глаза. Взгляд у нее был странный, как будто зачарованный. Не сходя с места, Анна старалась отдалиться от него, обезопасить себя, словно он был не человеком, а каким-то осьминогом с ядовитыми щупальцами.

«Его голос, – подумала Анна, – господи помилуй, это же его голос!» Ей всегда нравился мелодичный голос Николаса, его неповторимый легкий акцент – валлийский <То есть свойственный жителям Уэльса.>, ирландский и английский одновременно. Стоило ей закрыть глаза, ей показалось бы, что это Николас стоит напротив и разговаривает с ней. В целях самозащиты Анна воскресила в душе прежний гнев и направила его против этого человека, этого ненавистного самозванца, присвоившего себе голос и внешность Ника.

– И вы полагаете, что я могу вас простить? Я вас никогда не прощу. Вы заварили эту кашу, и вам самому придется ее расхлебывать, мистер Броуди. Вы сожалеете? Мне дела нет до ваших сожалений.