Наконец движение возобновилось. Несшие раку братья вступили под своды церкви и, пройдя нефом, свернули направо к ожидавшему их огражденному алтарю. Над ними нависала согреваемая солнцем громада храма. Внутри царил полумрак, было тихо и пусто, ибо никто не должен был входить сюда, пока покровительница обители не вернется на свое место.

Когда рака была установлена на алтаре, в церковь чинно вошли и заняли свои места ведомые аббатом и приором братья, за ними последовали провост, старейшины городских цехов и именитые горожане, и, наконец, в прохладный полумрак каменной пещеры храма хлынула с залитого солнцем двора толпа богомольцев. Народ прибывал, пока не заполнил все пространство нефа. Восторженные возгласы сменило благоговейное молчание. Все затаили дыхание; казалось, даже огоньки алтарных свечей не трепетали, а их отражения на серебряной отделке раки были неподвижны, как драгоценные блестки.

Аббат Радульфус выступил вперед и дал знак к началу торжественной мессы. Молитвенный настрой объединял всех собравшихся в храме, взоры их были прикованы к алтарю, уши ловили каждое слово службы. За долгие годы монашества порой бывало, что во время богослужения брат Кадфаэль не мог полностью сосредоточиться на молитве и отрешиться от сиюминутных забот и тревог. Но на сей раз все было иначе. На протяжении всей мессы он даже не различал лиц отдельных богомольцев и не отделял себя от них. Он словно слился воедино со всеми, чей дух был устремлен к небесам, пребывая в каждом из них, так же как и любой из них пребывал в нем. Монах и думать забыл о Мелангель и Мэтью, о Сиаране и Руне, он не озирался по сторонам, чтобы выяснить, пришел ли Хью. Лишь одно-единственное лицо стояло перед его внутренним взором. Он никогда не видел его, да и не мог видеть, хотя хорошо помнил те легкие, хрупкие кости, которые с такой заботой и благоговением извлек из земли, а затем со спокойным сердцем вернул в родную почву, дабы они покоились под сенью деревьев среди благоухающих зарослей боярышника. Ему было ведомо, что она дожила до преклонных лет, но по какой-то причине он всегда представлял себе юной, лет семнадцати-восемнадцати, такой, какой была эта дева, когда принц Крэдок посягнул на ее невинность. Ее тонкие кости заставляли думать лишь о юности, и смутно представлявшееся его воображению лицо было свежим, открытым,порывистым и прекрасным. Он видел это лицо не в первый раз, и сейчас, как всегда, святая смотрела куда-то в сторону, но почему-то именно теперь он надеялся, что она обернется к нему и одарит одобрительной улыбкой.

По окончании мессы аббат занял свое место справа от алтаря и, воздев руки, возгласил, что всякий, имеющий нужду в покровительстве, помощи и заступничестве святой может подойти к алтарю и, преклонив перед ним колени, припасть губами к раке с чудотворными мощами. В благоговейном молчании молящиеся один за другим потянулись к святыне. К алтарю вели три ступеньки, и рядом с ними, чтобы предложить руку всякому, кто нуждался в помощи, преклоняя колени или поднимаясь с них, встал приор Роберт. Те из богомольцев, кто не имел настоятельной нужды обращаться к святым мощам, столпились вокруг, перешептываясь и присматриваясь, стараясь не упустить ничего из событий этого достопамятного дня. Люди не были уже больше единым целым: они обрели лица, и каждый вновь стал самим собой.

Во всяком случае, такими их видел теперь брат Кадфаэль, оставшийся коленопреклоненным на своем месте. Он следил за тем, как паломники поднимались к алтарю и, упав на колени, припадали к раке. Их долгая череда уже подходила к концу, когда он увидел приближавшегося Руна. Слева паренька поддерживала под локоток тетушка Элис, а справа - Мелангель. Шел он с трудом, обычной неуклюжей походкой, и больная нога волочилась по каменным плитам пола. Лицо Руна было необычайно бледным, но не мертвенной, а какой-то светящейся, даже слепящей бледностью.