Возбуждение к тому времени уже малость улеглось: люди притомились, ибо впечатлений этого дня хватило на всех с избытком. Праздник Святой Уинифред близился к достойному завершению.

Ускользнув из трапезной, брат Кадфаэль вышел в сад и долго стоял на спускавшемся к воде склоне, глядя в небо. Оставался примерно час до того времени, когда солнце, завершая свой дневной путь, скроется за верхушками видневшихся за Меолом деревьев, но оно и сейчас уже золотило их кроны. Хмельной аромат пряных трав кружил голову.

«И зачем было так поспешно покидать это чудесное место в такой славный день, - дивился монах. - Впрочем, что толку задаваться вопросом, почему человек поступает так, а не иначе? Почему, например, Сиаран подвергает себя таким мучениям? И почему он, человек столь набожный и благочестивый, вдруг ушел из обители, даже ни с кем не попрощавшись, причем в тот самый день, когда здесь свершилось чудо? Ведь и денежное подношение при уходе сделал не он, а Мэтью. И почему Мэтью не уговорил своего друга задержаться на денек-другой. И почему, наконец, этот самый Мэтью, еще утром светившийся от радости, шагая рука об руку с Мелангель, вдруг без колебаний покинул ее, будто между ними ничего и не было, и последовал за Сиараном?

И еще вопрос: нельзя ли к этим двум именам - Сиаран и Мэтью - добавить третье - Люк Меверель. Что, в сущности, известно на сей счет? Люка Мевереля последний раз видели, когда он направлялся с юга в Норбери, и шел он один. Сиарана и Мэтью впервые встретил брат Адам из Ридинга. Они опять же пришли с юга, но вместе. Если один из них и есть Люк Меверель, то где же он обзавелся спутником? И главное, кто он, этот спутник?»

Впрочем, следовало предположить, что тому времени Оливье уже догнал приятелей и, возможно, получил ответы на некоторые из этих вопросов. А он обещал непременно вернуться и даже сказал, что нипочем не уедет из Шрусбери, пока не поговорит с ним, Кадфаэлем, по душам. Монах вспомнил об этом, и у него потеплело на сердце.

Отправиться в этот час в свой сарайчик Кадфаэля побудило желание в уединении поразмыслить обо всем случившемся. То, что святая простерла свою покровительственную длань над Руном, этим невинным созданием, уже можно было счесть ниспосланной ею благодатью. Но вторая явленная ею милость намного превосходила все, о чем ее смиренный слуга осмеливался даже мечтать. Она вернула ему Оливье, от которого Кадфаэль давно уже отказался, доверив его воле Всевышнего, и смирился с мыслью, что никогда не увидит его снова. Когда Хью шутливо спросил, не молит ли Кадфаэль святую о втором чуде, монах и думать не смел ни о чем подобном и лишь смиренно благодарил ее за уже дарованную милость. Но обернувшись, он увидел Оливье.

Клонившееся к западу солнце уже окрасило золотом небосклон, когда Кадфаэль открыл дверь своего сарайчика и вступил в пахнувший деревом и сушеными травами сумрак. Впоследствии он говаривал, что именно в этот момент начал понимать, что отношения между Сиараном и Мэтью, возможно, не совсем таковы, какими их все привыкли считать. Где-то в тайниках сознания стала смутно вырисовываться догадка, которая, однако, так и не успела оформиться окончательно, ибо, едва он открыл дверь, из темноты донеслось испуганное, приглушенное восклицание и какой-то шорох.

Монах помедлил и, ступив через порог, оставил дверь открытой, как бы показывая этим, что не закрывает незваному гостю путь к отступлению.

– Не бойся, - произнес монах, стараясь, чтоб его голос звучал мягко и доброжелательно, - это я, брат Кадфаэль. Я не сделаю тебе ничего дурного, но надеюсь, что сюда, к себе, могу зайти и не спрашивая разрешения.

Потребовалось некоторое время на то, чтобы глаза монаха приспособились к полумраку. Впрочем, темно здесь казалось лишь после яркого солнечного света, и очень скоро полки с выстроившимися на них тесными рядами фляг, бутылей и жбанов и гирлянды свисавших с низкой потолочной балки сушеных трав приобрели отчетливые очертания.