– Так что же получается, - требовательно вопросил монах, - значит, они ушли не вместе? Ты хочешь сказать, что Сиаран попросту сбежал от него?

– Ну почему «сбежал»? - вздохнула Мелангель. - Он ведь хотел добра нам обоим, а украдкой ушел только потому, что иначе Мэтью непременно бы за ним увязался.

– Когда? Когда это было? Когда ты говорила с ним? Когда он ушел?

– Помнишь, на рассвете я была здесь? Так вот возле Меола я увидала Сиарана…

Девушка горестно вздохнула, заново переживая случившееся, и пересказала монаху все подробности той утренней встречи. Кадфаэль внимательно слушал, и с каждым ее словом уже посещавшие его смутные догадки приобретали все более четкие очертания.

– Так, так, продолжай. Что потом случилось между тобой и Мэтью? Насколько я понимаю, ты поступила, как просил Сиаран. Постаралась отвлечь Мэтью и это тебе, кажется, удалось. Наверное, он за все утро ни разу не вспомнил о Сиаране, полагая, что без перстня тот все равно не осмелится шагу ступить из аббатства. Когда же он всполошился?

– За обедом Мэтью приметил, что Сиарана нигде не видно, и забеспокоился, хотя поначалу не очень сильно. Пошел его искать, но конечно же, не нашел… Ну а потом я встретилась с ним в саду, и он сказал: «Да хранит тебя Господь, Мелангель, ибо, как мне ни жаль, тебе придется самой о себе заботиться…»

Она помнила почти каждое сказанное им слово и повторяла их наизусть, как ребенок повторяет заученный урок.

– Я хотела его успокоить, а вышло так, что ненароком проговорилась. Сказала слишком много, и Мэтью понял, что я говорила с Сиараном, знала, что тот собирается тайком уйти, и скрыла это.

– А что было потом, когда ты во всем призналась?

– Он рассмеялся. Но брат Кадфаэль, что это был за смех - горький, злобный, отчаянный.

Девушка сбивчиво, но подробно рассказала Кадфаэлю, как она рассталась с молодым человеком. Все, сказанное тогда Мэтью, настолько врезалось ей в память, что она воспроизвела точно не только его слова, но и яростный тон. Монах слушал девушку и поражался тому, как мог он так заблуждаться насчет Сиарана и Мэтью. В свете услышанного все, известное об этих двоих, приобретало противоположный смысл. Неустанная забота оказалась безжалостным преследованием, бескорыстная любовь - всепоглощающе ненавистью, благородное самопожертвование - злобным расчетом. Значит, и умерщвление плоти было не знаком покаяния и смирения, а единственной защитой, подобной броне, которую нельзя снять ни на миг.

Монах вспомнил: когда он упрашивал Сиарана хоть ненадолго снять крест, Мэтью негромко промолвил: «Я ему то же самое говорю, добрый брат. Иначе он так и будет стонать и корчиться от боли».

Что же, по мнению Мэтью, должно было избавить Сиарана от страданий? Смерть, конечно же, смерть! Кадфаэль припомнил, как сам говорил этим двоим, которых он искренне считал неразлучными друзьями, что Святая Уинифред способна «даровать жизнь даже обреченному на безвременную кончину», и взмолился: «О милостивая святая! Сегодня ты уже сотворила два чуда, сотвори же и третье. Не дай пролиться крови!»

Он взял Мелангель пальцами за подбородок и повернул ее лицо к себе.

– Девочка, - промолвил монах, - мне придется покинуть тебя, и спешно. А ты причешись, вытри слезы, приведи себя в порядок и ступай к своим родичам. Нет, пожалуй, лучше сначала сходи в церковь, там сейчас тихо и спокойно, а к тетушке отправляйся, когда возьмешь себя в руки. Никто не удивится тому, что ты в такой день задержалась в храме. Да и заплаканное лицо прятать не стоит - все решат, что это слезы радости. А я спешу. Мне надо кое-что сделать, причем не мешкая.