Уже во второй раз за этот день Оливье подъехал к мосту через Северн. На одном берегу реки, обрывистом и высоком, густо росли деревья, а на другом, низком и ровном, раскинулись луга и поля. По лугам между разбросанными тут и там купами деревьев вилась тропа. Она клонилась скорее к югу, чем к западу, но, так или иначе, примерно через милю вывела Оливье к укатанной дороге. Выехав на дорогу, он, следуя полученным указаниям, поехал на запад, а когда добрался до развилки, выбрал ту тропу, которая опять же уводила вслед заходящему солнцу. По ней Оливье и поехал, пересекая узкие извилистые тропки, минуя рощицы, пустоши и изредка встречая поля и фермы. Он ехал настороженно, прислушиваясь к каждому подозрительному звуку и присматриваясь к каждой, даже почти неприметной тропинке, ведущей в сторону Уэльса. Всякий раз, когда по пути попадалась делянка или ферма, молодой человек расспрашивал поселян о двух путниках. Но людей с такими приметами никто не видел, и Оливье воспрял духом. Они вышли из аббатства на несколько часов раньше него, но, судя по всему, не успели далеко уйти и, вероятно, сейчас находились ближе к городу, чем он. Ведь один из них бос, и им, наверное, приходится делать частые привалы. Но если даже он упустил их - ничего страшного. Следуя этим путем, он выберется на ту самую дорогу, по которой в первый раз въехал в Шрусбери с юго-востока, и вернется в город, в гостеприимный дом Хью Берингара. В худшем случае он просто совершит небольшую прогулку чудным летним вечером. Что в этом дурного?

Брат Кадфаэль, не тратя времени даром, натянул сапоги, подоткнул рясу и, выбрав в монастырской конюшне лучшую лошадь, поспешно взнуздал и оседлал ее. Нечасто выпадал ему случай прокатиться верхом, но сейчас монаху некогда было радоваться полузабытому удовольствию, приходилось поторапливаться. Собираясь в путь, он отправил с аббатским посыльным, который сейчас уже наверняка переходил мост, направляясь в город, послание Берингару. Монах знал, что Хью не станет задавать лишних вопросов, как не стал задавать их аббат, поняв, что дело серьезное и не терпит проволочек. В послании говорилось, что Сиаран направился к валлийской границе кратчайшим путем, но скорее всего попытается избегать людных дорог и слишком открытой местности. Монах высказал предположение, что беглец может уклониться немного к югу и выйти на старую римскую дорогу, заросшую и заброшенную, но ровную и выводящую прямо к границе севернее Кауса.

По правде говоря, это было не более чем догадкой. Сиаран не местный и может вовсе не знать здешних дорог, хотя, с другой стороны, если у него родня в Уэльсе, он, скорее всего кое-что слышал о приграничных землях.И главное, он провел три дня в обители, и ежели все это время тщательно планировал побег, то наверняка под благовидным предлогом выведал у братьев и гостей все, что ему было нужно. Так или иначе, время поджимало, и Кадфаэль выбрал путь почти наугад, полагаясь на удачу.

Он не стал, как приличествовало добропорядочному монаху, выводить лошадь через ворота и делать таким образом лишний крюк, а повел ее под уздцы через гороховое поле прямо к Меолу, чем поверг в немалое изумление попавшегося навстречу брата Жерома, который спешил в церковь, хотя до повечерия оставалось еще минут десять. Не приходилось сомневаться, что возмущенный Жером преминет доложить обо всем приору Роберту. Но брату Кадфаэлю было не до Жерома и не до приличий. На узком пойменном лугу за Меолом монах вскочил в седло. Ободок солнечного диска на западе уже нырнул за вершины деревьев. Близились сумерки. Кадфаэль пришпорил коня и пустил его быстрой рысью - ехать приходилось по бездорожью, но окрестности обители Кадфаэль знал как свои пять пальцев. Он скакал на запад, пока не выехал на дорогу, а там пустил коня легким галопом и промчался около полумили, по-прежнему держась заходящего солнца.

Сиаран вышел гораздо раньше, чем Мэтью, не говоря уже о других преследователях,но разбитые ноги по существу сводили на нет это преимущество.