Сиаран вышел гораздо раньше, чем Мэтью, не говоря уже о других преследователях,но разбитые ноги по существу сводили на нет это преимущество. Кадфаэль едва ли не жалел бедолагу. Увидев почти неприметную, но хорошо знакомую ему тропку, монах свернул на юго-запад, погрузившись в сумрачную сень северной оконечности Долгого Леса. Лес, хотя здесь он был еще редковатым, мало кто пытался раскорчевывать, ибо каменистая земля была тяжела для плуга. Хотя граница была еще не слишком близка, многое в этой местности уже напоминало Уэльс. Слой почвы над скальными породами был тонок и позволял укореняться лишь вереску, неприхотливым неказистым деревцам и горным травам. Лишь под могучими кронами столетних деревьев, чьи корни расщепляли камень, добывая влагу из глубин, пышно зеленели кусты и травы. Чем дальше ехал монах, углубляясь в темную чащу, тем теснее обступали его деревья. Кроны лесных великанов закрывали небо, под ними густо переплетались ветви деревьев помоложе, а подлесок составляла густая поросль кустов и ежевики. Лес здесь казался дремучим и девственным, и тем удивительнее было встречать по пути раскорчеванные и возделанные участки.

Тропа вывела монаха к древней, прямой, как стрела, дороге, шедшей с востока на запад. Кадфаэль не мог не восхищаться теми, кто проложил ее в незапамятные времена. Некогда она была широкой, вымощенной каменными плитами, и по ней маршировали непобедимые легионы. Теперь дорога сузилась, поросла травой, но и сейчас оставалась такой же прямой, как прежде. Нигде не сворачивая, взбираясь на холмы и опускаясь в низины, уходила она за горизонт. Выехав на римскую дорогу, Кадфаэль вновь направил коня на запад, туда, где над вершинами деревьев еще сиял золотистый ободок закатного солнца.

К северо-западу от Хэнвуда старый лес так разрастался, что в его чащобах запросто могли найти пристанище всякого рода разбойники и бродяги, тем паче, что селения в этих краях попадались редко. Местным жителям приходилось объединяться для охраны своего имущества и скота. В лесу, бывшем прибежищем грабителей и браконьеров, даже свиней не решались пасти без охраны. В селениях и манорах путников привечали радушно и гостеприимно, но тем, кто рисковал в одиночку забираться в лесную глухомань, приходилось рассчитывать только на себя. Правда, за время правления Хью Берингара в Шропшире был наведен относительный порядок и крупные шайки разбойников не могли свирепствовать подолгу даже в таких глухих местах, но полностью освободить край от угрозы грабительских набегов не удавалось, тем более что неподалеку проходила граница. Некоторые небольшие фермы, лежавшие вдоль рубежа, из-за их опасного расположения были полностью заброшены, и поля оставались необработанными. Дело усугублялось тем, что до апреля сего года пограничный замок Каус удерживали валлийцы, и, хотя по весне Берингару удалось вернуть это укрепление в руки англичан, прошло слишком мало времени до того, чтобы восстановить и обжить заново покинутые поселения. Кроме того, лето стояло теплое, что было на руку тем, кто не в ладах с законом. Набедокурившие в южных графствах молодцы могли без особых хлопот отсидеться месяц-другой в приграничье, живя браконьерством и воровством и выжидая, когда их похождения мало-помалу забудутся и они смогут воротиться в родные края.

У мастера Симона Поэра, самозванного Гилдфордского купца, и его приятелей не было причин жаловаться на судьбу - в Шрусбери им удалось поживиться на славу. Пробыв в городе три дня - а на большее мошенники и не рассчитывали, понимая, что рано или поздно будут разоблачены, - они изрядно облегчили кошельки доверчивых простаков из города и предместья. Кроме того, Поер выручил немалую сумму, продав краденый перстень Даниэлю Аурифаберу, Уильям Хейлз позаимствовал с рыночных прилавков множество ценных безделушек, а Джо Шур, ловко орудуя длинными, холеными ногтями, которые для этой цели и отрастил, в праздничной толчее выудил из кошельков немало монет. Жаль только, что Хейлз во время ночной облавы угодил в руки шерифских стражников.