Джулия уперлась руками в его грудь.

— Сейчас менее чем когда-либо.

— Ты так думаешь? Я предпочитаю проверить. Особенно если в данном случае я не рискую поранить ваши нежные чувства.

Резким движением он взял ее за талию и притянул к себе на грудь. Когда, задохнувшись, она откинула голову назад, его пальцы зарылись в блестящий водопад ее волос. Его поцелуй принес ей жгучее наслаждение. Она почувствовала, как его борода ласкает и щекочет ее чувственные губы. Это было новым и волнующим ощущением. А затем все чувства смыла колоссальная волна гнева. Она кусалась, царапалась, выворачивалась, но не могла полностью высвободиться из его железных рук. Когда силы стали покидать ее, он схватил ее и положил на кушетку.

Его тело немедленно накрыло ее, обездвиживая и сковывая дыхание. Синяки, которыми успели наградить ее солдаты, сразу же заныли. Она чувствовала, как бессильные слезы медленно потекли из уголков ее глаз, скатываясь на волосы.

— Джулия, Джулия, — выдохнул Ред с глазами, потемневшими от боли. — Зачем ты превращаешь это в пытку? Я бы всегда просил, чтобы мне вернули мою жену, если бы только мог. Прости меня, если я причинил тебе боль. Разреши, я исцелю ее. И если ты позволишь, о луна бесконечного ожидания, моя воля отступит перед твоей.

Английский язык не приспособлен к подобным фразам. В них чувствовался медовый мавританский привкус. С удивлением Джулия почувствовала, что жесткий узелок сердечной тоски начинает рассасываться.

— Я тосковал по тебе, о чистейшее из наслаждений, как мусульмане о луне рамадана, который заканчивает месяц поста пиром. Мой пост длился более двух долгих лет. Неужели мой голод останется неутоленным?

— Как я могу принять утешение от того, кто принес мне так много горя?

— прошептала Джулия.

— Я не приносил тебе горя, Джулия. Ты сама навлекла его на себя, покинув свой теплый очаг в Новом Орлеане. Но, зная, что ожидает тебя, осталась бы ты дома, лишившись всего, в том числе и горя?

Не узнать радости общения с Наполеоном? Мудрости Мохаммеда дея? Ужаса и волнения морских путешествий!

Счастья разделенной любви с Редом, очень давно, между Рио-де-Жанейро и экватором? Она медленно покачала головой.

— Тогда стоит ли жалеть обо всем? Эта минута наша. Возможно, другой такой не будет.

Его теплый, робкий поцелуй утешал. И все же руки слегка дрожали, словно он сдерживал себя лишь усилием воли. Он касался ее рта, век, следуя соленой тропинке ее слез, обводя округлость ее щек и подбородка, и возвращался к влажным раскрытым губам. Слегка отодвинувшись от нее, он погладил ладонью нежный изгиб ее шеи и плеча, исследовал все плавные линии ее тела, словно бедняк, убеждающий себя, что ценная монета, которую он потерял, вновь вернулась к нему. Ее балахон мешал ему, но он не подавал виду, лишь, склонив голову, прижался губами к ее груди.

— Прости и будь милосердной, Джулия. Ведь ты была милосердна тогда, во дворе, когда лгала во имя моего спасения. Не заставляй меня взять тебя силой: я должен сделать это, хотя мне и придется сожалеть об этом до конца своих дней.

Простить? Но разве она уже не сделала этого, солгав в тот день, о котором он говорил? Бессмысленно теперь отрицать это!

«Я бы всегда просил, чтобы мне вернули мою жену, если б мог».

Странно, но она поверила ему. Его гордость была именно такого масштаба. И он никогда не отрекался от совершенного поступка. Она глубоко вздохнула, как бы расставаясь с последним горьким разочарованием. Грациозным движением она сняла шерстяной шарф и погрузила пальцы в жесткие волны его волос.

— Тогда люби меня, — прошептала она, — потому что мне было так одиноко.

Терпеливо и осторожно он снял с нее балахон и рубашку, расстегнул пояс.