– Но… – начала было я.

Уильям нетерпеливо отмахнулся. Он не вдавался в объяснения. Достаточно было того, что Джемми приезжает по его приглашению.

– Мы должны хорошо его принять, – сказал он.

– Мы? Вы хотите, чтобы и я присутствовала при вашей встрече?

Он взглянул на меня холодно, почувствовав в моих словах невысказанный упрек за то, что обычно он всеми силами пытался не допустить моего участия в подобного рода церемониях.

– Разумеется, вы давно знакомы с герцогом и поможете развлечь его, – сказал он. – Так что будьте готовы.

После этих слов, словно боясь услышать от меня какие-либо неприятные вопросы, муж сразу ушел.

Я была озадачена. Должна ли я позволять обращаться с собой таким образом? Сижу взаперти, как под домашним арестом, а потом вдруг, без всяких объяснений, меня извлекают из моего уединения. Конечно, я понимала, почему это делается. Я – дочь своего отца, а мой отец и Монмут – враги.

Я понимала, что должна была бы твердо отказаться от этой встречи, но мне, как всегда, не хватило твердости. Я не могла объяснить себе своих чувств к Вильгельму. Он был холоден со мной, никогда не проявлял ни любви, ни нежности; и все же я покорялась ему. Я всегда ощущала в нем силу, заставлявшую меня забывать его невысокий рост и физическую слабость; силу ума и характера, которыми он превосходил всех известных мне мужчин. Я знала его достаточно, чтобы понимать, как мужественно он боролся с собственными недугами, из которых вечные боли в суставах были не самым мучительным. И все-таки я никогда не слышала от него никаких жалоб.

Но была и еще одна причина, почему я все-таки согласилась выполнить просьбу мужа. Вопреки всему происшедшему, мне и самой хотелось увидеть Джемми. Анна и я всегда с нетерпением ожидали его посещений. Он танцевал с нами и рассказывал нам невероятные истории о своих приключениях, о своем непревзойденном мужестве и отваге. Все это были выдумки, и мы это прекрасно знали, но нам все равно было с ним весело.

Шли дни, и неожиданно я поймала себя на мысли, что почти с нетерпением жду приезда кузена.

Я уже давно не появлялась на придворных празднествах. Правда, был один случай, когда Вильгельм нарушил мое уединение, но и то не для того, чтобы доставить мне развлечение, а чтобы унизить меня.

При Сент-Джеймском дворе мы всегда отмечали годовщину трагической гибели моего деда, короля Карла I. Это был день траура. Анна и я оставались у себя, и вместе со священником мы горячо молились за душу страдальца.

Я всегда придерживалась этой традиции, даже обосновавшись в Голландии, и этот день всегда проходил у меня в уединении и молитвах.

В этом году в день смерти деда я тоже постилась, была одета в черное и молилась в своей комнате, когда вошел Уильям.

При виде моего траурного платья на лице у него отразилось раздражение.

– Довольно всего этого. Сегодня вечером при дворе прием и торжественный ужин. Вы должны быть на нем.

– Но я пощусь в этот день, – отвечала я, – ведь это годовщина смерти моего деда.

– Я же сказал: довольно всего этого. Снимите ваше черное платье и наденьте самое нарядное, какое у вас есть.

Я слушала его, не веря своим ушам.

– Я не могу, – сказала я.

– Я не хочу слушать никаких возражений. Вам нельзя оставаться в трауре.

– В Англии… – начала я, – мы всегда…

– Вы сейчас не в Англии.

– Но и здесь тоже, – возразила я.