Она снова присела.

– Вы извините меня, мадам? – Элеонора кивнула, и девушка с важным видом пошла к двери для слуг. – Этот управитель винных погребов скоро узнает, во сколько ему обойдется моя добродетель. Главный конюх дал сорок су, и он может заплатить столько же. – Дверь резко захлопнулась.

Элеонора тяжело опустилась на табурет у туалетного столика. Что же это происходит? Сорок су. Или это за час? Она подумала, какие ставки у аристократов – платит ли герцог больше, чем маркиз, а виконт больше, чем барон? Потом она подумала, а платят ли они вообще.

Она почти позавидовала служанке. Никаких навязчивых сновидений, никакого настойчивого голода, никакого дьявола, желающего…

Сигнал к охоте раздался снова. Элеонора выглянула наружу, было свежее яркое утро. Упоминание служанки о мадам де Рашан заставило Элеонору вспомнить злобный план женщины уничтожить Ахилла. Она почти позавидовала ей, с какой легкостью та получила lettre de cachet.

Было бы так легко и просто дать им возможность его арестовать и быстро вывезти из поместья. Так легко принять решение, не омраченное его страстью и неожиданной добротой.

Именно поэтому она не предупредила его об опасности? И поэтому она решила не говорить ему утром о ней? Это не искупило бы грехов ее собственной падшей души. Элеонора встала, думая о своем потерянном веере, и ударила хлыстом по юбкам амазонки. Она посмотрела на высокий шкаф в углу и решилась. Даже если она не скажет ему, то ей самой не помешает быть готовой.

Элеонора быстро подошла к шкафу и, порывшись, достала один из маленьких пистолетов, который ее брат Кристоф тайком заказал для нее. Для Элеоноры было делом нескольких минут зарядить пистолет и положить его в карман. Она покинула комнату беззаботной походкой, самой беспечной с тех пор, как она приехала в замок Дюпейре.

Хаос поглотил Элеонору со всей своей явной силой. Собаки выли, мужчины ругались, дрожащие женские голоса жаловались на слишком резвых лошадей.

– Надеюсь, вам никто не мешал спать, мадам, – тихо произнес голос Д'Ажене позади нее. – Нет, не оглядывайтесь. Никого не касается, что я обращаюсь к вам.

– Спасибо, я спала, как ставший притчей во языцех безгрешный голландец, – тихо ответила Элеонора, натягивая перчатки. – А вы?

– Я спал крепким сном не слишком безгрешного француза.

– Рада слышать это, месье, – произнесла Элеонора, улыбаясь и махая рукой тетушке Женевьеве, старавшейся не дать болтающим женщинам, не едущим на охоту, напугать лошадей. – Я бы сожалела, если бы ваши грехи помешали вашему отдыху.

– Грехи никогда не мешают, мадам. – Ахилл пошел рядом, словно случайно проходил мимо. – И, говоря о грехах, – тихонько добавил он, – я решил, что действительно хочу вас на позолоте и атласе. – Он кивнул ей, как малознакомой, и пошел к своему конюху, который стоял, держа его гнедого.

Глаза Элеоноры сузились, когда она увидела, как гибкий мускулистый Ахилл седлает резвого коня. Вдруг стало легко обратиться к своему долгу. «А я хочу тебя в цепях, Д'Ажене».

Элеонора покинула террасу и влилась в хаос. Несколько других гостей-мужчин, женатых, как она вспоминала запреты, нашептанные тетушкой Женевьевой, когда они представлялись, кланялись и просили ее скакать на их лошадях. Им доставит удовольствие, уверяли они ее, и они почтут за честь, если такая красавица сядет на животное, достойное ее.

В их вкрадчивых словах, разлетающихся, словно семена одуванчика над невспаханным полем, чувствовался двойной и тройной подтекст.