Роман выпучил глаза и стал тыкать себя пальцем в грудь.

— Мне — и не верит!

Он помолчал и продолжил:

— Ладно, говорит, разберемся. А у меня, говорит, в смысле — у него, ко мне разговор деловой есть. А поскольку я, то есть — я, виноватый, то я ему отказать не смогу. И рассказывает мне про этого человека. Говорит, что он невиновный, что его посадили специально и что его в тюрьме убьют. И, говорит, не в том дело, что его убьют, людей, мол, и так каждый день убивают… А в том дело, что этот человек единственный свидетель какого-то очень страшного… Ну, заговора, что ли… И поэтому его нужно спасти, потому что иначе он, Арбуз, стало быть, спокойно спать не сможет.

Роман налил себе водки, выпил ее и пьяным голосом сказал:

— Не сможет спать… А ему и так спать неспокойно. Попробуй-ка одной рукой воровскими делами ворочать, а другой — дочку растить. Да еще и без матери.

Боровик с удивленим посмотрел на Романа, потому что ни о какой дочке Арбуза никогда не слышал, а тот, не замечая ничего, продолжал:

— Представляешь, каково ему, вору в законе? Ведь если общество узнает, что он заботливый отец, ему ведь порицание вынесут. Ты что же, скажут ему братья-воры, ты ведь не имеешь права! Ты ведь… Ни семьи, ни детей! Закон! Понятия! Паскуды… А у него и так горе — до сих пор по жене своей тоскует. Ну, не жена она ему была, в смысле — не официальная… А так — настоящая жена. Любовь там, нежность, верность… И вот однажды она не вернулась вечером от подруги, а через два дня ее мертвую нашли. На пустыре. Ее машина какая-то сбила и уехала. В Купчине это было, восемь лет назад. И осталась Арбузу дочка шести месяцев. Как Лонгрену… Читал «Алые паруса» Грина?

— Читал, — Боровик машинально кивнул, но было видно, что он озабочен какой-то мыслью.

Однако Роман по причине сильного опьянения не заметил этого.

— Как Лонгрену… Да. И вот наш вор в законе начинает растить маленькую дочку. Заботливый отец и прочее… Это ведь нужно умело скрывать от криминального сообщества, понимаешь? В общем…

— Слушай-ка, — Боровик решительно прервал пьяные излияния Романа, — а когда у него жена погибла?

— Это… — Роман нахмурился. — Девяносто седьмой год, август… Подожди… Ага! Четырнадцатого августа девяносто седьмого года. В Купчине это было, на пустыре около недостроенного метро. Угол Бухарестской и Турку.

Боровик побледнел и закрыл глаза.

— Ее какая-то машина сбила, — продолжал Роман, не замечая изменившегося лица Боровика, — она упала и угодила головой на камень. А потом встала и пошла куда-то уже без сознания. То есть — не соображала, куда идет. Поэтому ее и не нашли сразу. Она в бурьяны забрела…

Боровику стало не по себе.

Пьяный голос Романа отдалился и бубнил где-то на границе восприятия, а перед Саней Боровиком снова развернулись события той кошмарной ночи четырнадцатого августа девяносто седьмого года.

Вот он едет через пустырь, вот выскакивает из машины, чтобы разорвать молодых подонков, вот он с ужасом видит, что они насилуют не какую-то постороннюю девушку, а его младшую сестру Наташу…

И тогда он убил их, а Наташа умерла на месте от сильной потери крови.

А потом, когда он, спрятав трупы насильников в контейнер со строительным мусором, уезжал с места событий, то оглянулся…

И в это время машина ударилась во что-то мягкое, но, когда Боровик снова посмотрел вперед, то ничего не увидел.

А это, оказывается, была жена Арбуза…

Он убил ее своей машиной.