— Это Вега?

— Вы не знакомы? — удивился Хауст.

— Только в Роркхе. Лично не довелось.

— Да, это он. Вот сейчас важно.

— Как мы знаем, — голос Усатого стал громче. — По имеющимся данным наши шансы на победу составляют тридцать девять процентов. Думаю, никто больше не сомневается в достоверности этих сведений.

— Почему столько? — удивился я.

Хауст ткнул что-то в экране и вся проекция замерла, погрузившись в тишину. Затем Мечник обернулся ко мне и заговорил:

— Изначально шансы были равные, пятьдесят на пятьдесят. По крайней мере мы так предполагаем. Но согласись, сложно играть честно, когда одна сторона даже правил не знает. В этом и хитрость Роркха. К моменту, когда Парагоны увидели все вероятности исходов, а аналитики все подсчитали, оказалось, что уже тридцать девять.

— Понятно. А про какие сомнения он говорил?

— Вот этот, — ткнул Хауст пальцем прямо сквозь нос какого-то мрачного типа за столом, — развонялся, что все это бред, посмешище и бла-бла-бла. И вообще надо подготовить спец войска, чтобы они делали мужскую работу. Он, конечно, мудак тот еще, да и армейский до костного мозга, но многие сомневались в нашем с Юмидаем проекте. Тогда Парагоны предсказали исход следующей партии. Причем разобрали все по крупинкам. Кто, в какую минуту и как умрет в Роркхе. Но сказали исход только Усатому. Все сбылось. И вот в этот момент на Парагонов посмотрели как на надежду.

Он снова щелкнул что-то на панели, а Усатый продолжил свою речь.

— Трицать девять процентов, — повторил он. — Но это было вчера. Сегодня часть вариантов исчезла, причем не в нашу пользу. Мы потеряли четыре процента за одну ночь, господа.

В зале поднялся шум, люди начали перешептываться. Все, кроме восьмерки в повязках и тех, кто был рядом с ними. Усатому пришлось стучать по трибуне, призывая к порядку и тишине.

— Все это из-за того, что кто-то из присутствующих в том числе, не умеет держать язык за зубами. С кем вы успели поделиться своими переживаниями? С супругами? Любовницами? Детьми? С соседями? Каждый человек, который знает о грядущих событиях, невольно начинает на них влиять, искажая картину будущего. И далеко не в нашу пользу. Отсюда, проект «Парагон» получает статус государственной тайны. Ни одна живая душа не должна узнать об этом, если только того не требует какая-либо из парадигм. Это указ, подписанный на высшем уровне сегодня утром.

— И кто будет решать, кому что надо знать? — раздался голос из зала. — Эти котята?

— Котята, — хмыкнул один из Парагонов. — Хорошее слово.

— Да, они. Или у вас есть предложения получше?

В зале снова воцарился хаос. Люди орали, перебивая друг друга, трясли кулаками, плевались и пытались достучаться до трибуны. Только молодые сидели молча. Я слышал выкрики один безумнее другого. Уничтожить кристалл. Экранировать электромагнитными полями. Запустить каменюкой в солнце.

Да, теперь я понимал. Для них Роркх, это не Роркх. Для них воплощение Роркха, это камень в соседней комнате. Но Устаый на каждую реплику произносил одну и ту же фразу. Нарушение Договора. Постепенно гвалт улегся сам собой. К чести паникующих стариков, они успокоились довольно быстро.

— Вы все смотрели внутрь кристалла, — произнес Усатый уставшим голосом. — И видели одно и то же. И я это видел. Мы знаем, что играть придется по правилам. А «запустить каменюку в космос», уважаемый, мы всегда успеем. И так. Вышим указом правительства, отныне Парагоны ни с кем не общаются, даже со мной. И не надо больше ломиться к ним со своими расспросами, — тон Усатого на мгновение стал угрожающим.