Люба отыскала молодежный канал, сделала громче. Композицию «Хай-Фай» сменила Кайли Миноуг.

Они уже выехали на шоссе, покинув поселок. Люба покачивала ногой в такт мелодии, Валера улыбался. Изредка он поглядывал в зеркальце: как там дочка на заднем сидении? Девочка сосредоточенно жевала лакомство.

Валеру вдруг захлестнуло щемящее чувство — любовь к дочери стала огромной, настолько огромной, что появился риск, что это чувство разорвет его. Он даже заволновался, что это на него нашло. За рулем ведь, в конце концов.

В этот момент он сообразил, что жена уже выключила магнитолу и сидит с таким лицом, словно ей плохо.

— Люба? Что такое?

Люба не успела ответить — заплакала дочь.

Они вдвоем обернулись, посыпались испуганные восклицания, и Валера остановил машину. Вслед за женой он выскочил из машины, распахнул заднюю дверцу, подавшись к девочке, зашедшейся в истерике.

Успокоили они ее не сразу. Ничего внятного от нее не добились, только убедились, что она не поперхнулась попкорном, не поранилась, не укусила себя за язык. Дочка всхлипывала, вжимаясь матери в грудь, и, когда Валера успокоил ее настолько, чтобы можно было говорить, он предложил:

— Ну, что? Теперь поедем искать полянку?

Дочка замотала головой.

— Я домой хочу. К маме.

Это вызвало у Валеры растерянную улыбку.

— Вот же мама. Она с нами.

— Я с тобой, моя хорошая, — вставила Люба.

— Я хочу домой, — повторила девочка.

Валера и Люба переглянулись. С Любой тоже было что-то не то. В чем же дело? Ведь все было нормально считанные минуты назад.

— Поехали домой, Валера, — попросила жена.

Он помолчал, наблюдая, как дочка снова начинала плакать, и пришел к выводу, что поездка в лес отменяется.

— Я хочу домой, — повторяла девочка сквозь всхлипывания. — К маме.

— Все, едем домой, — сказал он. — Едем.

В понедельник утром из поселка пытались выехать несколько сотен автомобилей. Ни один из них так и не достиг трассы, ведущей к Городу — все возвратились к своим домам.

Большинство тех, кто управлял машинами, совершили повторную попытку, но безуспешно.

Дети впадали в истерику, заходясь плачем, у взрослых возникал страх, как у человека, отплывавшего от спасительной шлюпке в бурное ночное море. У некоторых женщин начиналось обильное кровотечение, если даже не было критических дней. Люди испытывали необъяснимую тоску, стыд, желание вернуться домой, запереться и никуда не выходить. Хотя бы сегодня не выходить.

Отдельные предприняли третью попытку выехать из поселка. И лишь несколько человек решились на четвертую попытку. Все, так или иначе, возвратились домой.

К середине дня столь же безуспешно попытались уехать еще около сотни машин.

Жиденький поток одиноких машин не прекращался до самого вечера.

Но ни один человек поселка не покинул. Люди возвращались домой, запирались в комнатах. Пытались решить свои проблемы с помощью телефонных звонков. Не важно, по поводу работы, личных проблем, учебы, покупок или других дел, все они могли позволить себе бороться с этим лишь на расстоянии, используя достижения научного прогресса.

Кто-то принимал успокоительное, кто-то алкоголь. Кто-то валился на кровать и засыпал. Кто-то садился в кресло, тупо уставившись в телевизор, кто-то бессмысленно листал журнал, подвернувшийся под руку, кто-то включал музыку, но слушал ее рассеянно. Кто-то звонил друзьям, родственникам, знакомым, кому угодно, лишь бы поговорить, не важно о чем, отвлечься. Кто-то ругался со своими домашними. Кто-то наоборот пытался обсудить то, что сегодня случилось.

Те, кто пытался выяснить причину происходящего, разговаривали неуверенно, запинаясь, следя за реакцией собеседника.