На следующий день, во вторник, жители поселка повторили вчерашние действия с точностью зеркального отражения. Те же тщетные попытки выехать на трассу, и то же позорное возвращение ни с чем. И снова звонки, снова бесцельное блуждание по дому, выглядывание в окна и очередные звонки.

В среду машин убавилось.

В четверг стало еще меньше. Людям хватило всего несколько дней, чтобы убедиться в тщетности своих попыток. Другое дело — почему это происходило, но для большинства проблемы лежали в иной плоскости — в практической, и надрываться, выясняя суть, никто не жаждал. Все усилия пошли на то, чтобы не потерять работу — используя знакомства, люди уходили на больничный, брали отпуск за свой счет, по семейным обстоятельствам. Конечно, некоторым это не удалось, не все вообще могли себе это позволить, и потому были уволены, но таких было меньшинство. Никто не задумывался, что делать, если эти меры будут исчерпаны, но ничего не изменится. Никто так далеко не заглядывал. Казалось, достаточно просто пережить пару-тройку дней, и все придет в норму.

Закрывшись в своих домах и понимая, что нечто похожее произошло с соседями, никто не пытался их навестить и обсудить происходящее сообща. Слишком странными были собственные ощущения, слишком отчетливо запомнился страх, заставлявший повернуть назад. И еще к страху примешивался необъяснимый стыд — самое надежное лекарство от откровенности.

Пожалуй, были еще две причины, вынуждавшие людей закрыться в собственной скорлупе, не рискуя выяснить суть или хотя бы позвонить в соответствующие инстанции.

Во-первых, в поселок по-прежнему приезжали те, кто здесь работал, живя в других местах, кто поставлял продукты либо предлагал различные услуги населению, и те, кто навещал родственников или друзей. И эти люди, сделав все, что надо, уезжали из поселка без проблем.

Во-вторых, что-то происходило. Что-то имевшее определенную цель. И определенного исполнителя. Очень многие, выглядывая из окон по вечерам, видели странную старуху в фиолетовом плаще, медленно проходящую мимо их дома.

8

Илья вел машину медленно, готовый в любой момент притормозить.

Ужасно не хотелось вновь испытывать то, что случилось с ним в воскресение, потом дважды в понедельник. Одно дело — почувствовать прежние симптомы, развернуться и уехать назад. И совсем иное — очередная встряска нервной системы.

Илья был уверен, что встряхнись так еще с десяток раз, и что-нибудь малоприятное, например, полное и резкое облысение, язва желудка или сердечный сбой обеспечено. Или того хуже — обнаружится рак какого-нибудь органа.

Илья не знал, откуда у него такая уверенность. Наверное, интуитивная догадка, если исходить, какой силы стресс он испытал, когда выезжал из поселка.

Между тем он знал, что это случилось со всеми жителями поселка. В понедельник утром, после первой в этот день неудачной попытки, Илья не сразу вернулся домой. Он остановился в торговом центре и некоторое время приходил в себя. Понимая, что напугает Олю, что надо прийти домой в нормальном состоянии, он выдерживал паузу. Тем самым он получил возможность наблюдать многих жителей, кто возвращался домой, хотя минут десять до этого на высокой скорости, уверенно мчался к шоссе.

Лица некоторых Илья рассмотрел, и этого оказалось достаточно, чтобы понять: они испытали то же самое, что и он. Или что-то очень близкое к этому.

Не будь это фактом, это показалось бы абсурдом или просто глупостью — то, что никто не может выехать из поселка только из-за собственных ощущений, переживаний, из-за каких-то личных страхов. Но фактов оказалось более чем достаточно.

Хорошо еще, что Илья с Олей отлично понимали друг друга, и у них не было никаких недоговоренностей, личных секретов.