– С чего ты взяла, что я обижена?

– Саймон…– Элинор запнулась, от растерянности у нее все плыло перед глазами, – он сказал… Он сказал, что я не должна сердить Вас.

– Мы говорили о тебе, моя дорогая, но только о том, стоит тебе ехать со мной в Нормандию и Аквитанию или лучше остаться здесь.

Элинор постаралась взять себя в руки. Ее не волновало, останется она или уедет, главное – где будет Саймон. Но как лучше задать вопрос, не привлекая внимания королевы? Она слышала, что королева говорит о поездке, о том, что Элинор будет ей полезна, но сама Элинор не осмеливалась ни радоваться, ни огорчаться. Ей, правда, удалось пролепетать слова благодарности королеве за внимательное и доброе отношение к ней, что заставило королеву более пристально взглянуть на Элинор. Определенно, Элинор что то мучило, но, если верить словам Саймона – а у королевы не было причин сомневаться в его словах, тем более, что они совпадали с ее мнением, – эту девицу следовало отправить из страны побыстрее, пока она не стала яблоком раздора для охотников за приданым.

Зная, что Элинор – разумная девушка, королева чувствовала, что она помогла бы ей разобраться во всем, но как вызвать ее на откровенность? И королева снова прямо спросила Элинор:

– В, чем дело?

На этот раз девушка не смогла отговориться простым «ничего, ничего», как это было в прошлый раз. Королева настаивала, и в отчаянии Элинор воскликнула:

– Саймон несправедлив! Он до сих пор сердит на меня из за этого проклятого назначения. Я умоляла его не злиться, но он не хочет простить меня.

Несколько мгновений королева не отвечала и даже ее глаза ничего не выражали: она вся ушла в себя, мысленно сопоставляя факты и складывая в единую картину все кусочки мозаики, все странные моменты в поведении Элинор и еще более необычную реакцию Саймона на все происходящее вокруг. Элинор была на грани обморока: она с ужасом поняла, что нечаянно выдала свою тайну. На лице королевы появилось циничное выражение.

– Но ты же знала, что он рассердится, уже тогда, когда все это затевала, – проговорила королева, изогнув бровь.– Я ничем не могу помочь тебе. Тебе придется самой уладить свои разногласия с Саймоном. И можешь разбираться с ним, как посчитаешь нужным, но смотри, чтобы ваши проблемы не помешали ему выполнить мои поручения. Могу только сказать тебе одно: то, чего невозможно избежать, следует простить. А теперь, поскольку я ничем не могу тебе помочь, ты можешь идти.

После этого ничего не оставалось, как сделать реверанс и уйти. Элинор решила, что ей повезло, так как она не смогла бы сейчас выдавить из себя ни единого слова, даже если бы ее жизнь зависела от этого. Усаживаясь на свое место у огня, Элинор поняла, что королева, вне всякого сомнения, знала о ее чувствах. Сказанного ею, пусть и случайно, было вполне достаточно, чтобы разобраться в ситуации. Элинор перебирала в уме свои слова снова и снова, переставляя фразы, выделяя ударением то одно, то другое, – но ничего не менялось.

Теперь Элинор уже не сомневалась, что королева знала не только о том, что Элинор влюблена в Саймона, но, очевидно, и то, что Саймон любит ее. Ясно было также, что королева не намерена помогать им с женитьбой. Но Элинор и не думала обижаться на нее. Она понимала, что королева не осмелится добавлять ее проблему к тому грузу разногласий, который уже был между ней и ее сыном.

Но было еще кое что. Это циничное выражение лица, приподнятая бровь – Элинор припомнила слухи, ходившие о молодых годах королевы: как ее первый муж практически вытащил ее из кровати родного дяди; как он готов был простить ее даже после этого; как королева с презрением плюнула на пол в присутствии Папы Римского со словами: «А что я получила от тебя за десять лет замужества – только двух дочерей!»; как позже все подсчитывали буквально на пальцах дни и недели до рождения старшего сына королевы, который позже умер в младенчестве; как ходили слухи, что отцом ребенка был не Генрих, а какой то неизвестный трубадур.