Спрашивая ее о чем то, он вдруг замолчал и секунду спустя, произнес мягко, вопрошающе:

– Элинор?

Она не ответила и не подняла глаза, скованная не столько паникой, сколько своей готовностью услужить ему. Мгновение было упущено, и Саймон продолжал говорить. Вскоре он вежливо удалился.

Их вторая встреча была еще более деловой. Пересекать пролив зимой всегда было небезопасно, поэтому вещи королевы были распределены так, чтобы не все было потеряно в случае, если какое нибудь судно затонет. На самом крупном и надежном корабле поплывут сама королева, Элоиз Французская, две фрейлины и их челядь с небольшим багажом, лошадьми и почти половиной воинов Саймона под началом их командира.

Второе по надежности судно будет загружено частью багажа королевы. На нем поплывут остальные фрейлины, и Элинор среди них, а кроме этого – воины Элинор и сам Саймон. Меньшие корабли примут на борт оставшихся воинов, слуг и коней.

На сей раз у Элинор не было необходимости разговаривать с Саймоном, не отрывая глаз от пола. Когда Саймон договаривался, где и когда он встретит Элинор и ее людей после того, как доставит королеву на борт корабля, ничего в его манерах не говорило о том, что они встречались раньше. И в течение двух дней, оставшихся до отъезда, у Элинор камень лежал на сердце: было очевидно, что Саймон не собирается добиваться ее ни мольбой, ни силой. У нее сложилось впечатление, что он пренебрег даже ее дружбой. Если Элинор желала получить его на условиях, молчаливо предложенных королевой и им самим – в качестве любовника, – она имела такую возможность, но упустила ее. Теперь, он предпочел держать себя с ней, как воспитанный, вежливый незнакомец.

Ничто так не подходило к настроению Элинор, как погода на их пути из Лондона в Дувр. Изморозь цеплялась на накидки и капюшоны, таяла от тепла разогретых тел и буквально пропитывала одежду ледяной водой. Элинор не испытывала никакой радости, глядя на снег, легко и красиво лежащий на ветвях деревьев и укрывающий спящую землю белым ковром. Даже когда наконец то выглянуло солнышко, обнаженный кустарник и заросли увядающей зелени не засверкали. Они провисли под тяжестью тающего инея. Дороги превратились в трясину, которая затягивала копыта коней так, что они с трудом продвигались вперед, понуро свесив гривы. Но хуже всего было с повозками, застревавшими в грязи так, что воины спешивались, с проклятиями и стонами подставляли плечи и изо всех сил толкали их.

Иногда Элинор заставляла себя подбадривать своих людей, но чаще она ехала молча, уставившись в пространство, едва помня, что она должна дать Бьорну немного денег на дрова для костра.

Элинор слабо помнила, как они продвигались, но у нее в памяти остались боль измученного тела и сердечные переживания, то, что у нее замерзли руки и ноги, несмотря на подшитые мехом перчатки и сапожки, что ее кожа, хотя и хорошо смазанная гусиным жиром, потрескалась и кровоточила.

Холод заставлял страдать, но отогреваться у костра было настоящей пыткой – обмороженные места оттаивали у огня и буквально жалили ее острой болью. Она запомнила, как королева хвалила ее за стойкость, в то время как другие дамы громко оплакивали свое жалкое состояние. Услышав это, Элинор только невесело рассмеялась. Она обнаружила, что физическая боль ничто по сравнению с мукой, разъедающей душу. Для нее облегчением было думать о том, как болят ее руки и ноги, сможет ли она переодеться в сухую одежду, о том, как ужасно снова облачиться в грязную, заляпанную одежду. Что угодно, лишь бы не думать о Саймоне!

Даже порт, незнакомый и любопытный для большинства дам, не смог отвлечь Элинор от мрачных мыслей. В городе, расположенном недалеко от ее поместья, она видела такие корабли с рядами скамей для гребцов. Эти же были еще менее привлекательными – со спущенными парусами и отвратительным запахом трюмной воды, которую откачивала команда. Элинор содрогнулась, увидев, как матросы собираются натянуть парусину в виде тента, чтобы хоть как то защитить придворных дам от ветра, морских брызг и мокрого снега.