– Садись! – приказала Элинор, игнорируя его глупое замечание о том, что он не ранен. Она с облегчением обнаружила, что все еще сжимает в руке кинжал, и слегка улыбнулась, вспомнив о том, как действует тело, не размышляя, а чувствуя. Когда вооруженный всадник подъехал к ней, она ударила его кинжалом, не успев даже подумать о том, что делает. И в то время, когда Саймон целовал ее, она держала кинжал на отлете.

Саймон был доволен этой передышкой. Сильные эмоции, нахлынувшие сразу за жестоким физическим напряжением, и, наконец, потеря крови возымели свое действие. Он тяжело опустился на землю, привалившись спиной к стене хижины, отложив ножны в сторону и проверив при этом, в порядке ли меч. Хотя он и был готов к защите, сейчас он не боялся нападения. Его люди были рядом. Он закрыл глаза.

Звук разрезаемой ткани заставил его очнуться.

– Что ты делаешь? – воскликнул он в недоумении, увидев, как Элинор подняла платье и сосредоточенно нарезала полоски из своей нижней юбки.

– Постыдись! – засмеялась она.– И отвернись, а то увидишь меня совсем обнаженной. Это единственная чистая ткань на мне. Я вся в грязи, ведь мне буквально пришлось ползти через кустарник, а сейчас нужны чистые бинты, чтобы перевязать тебя.

– Перевязать меня? Ерунда! Мне доводилось по полдня сражаться с куда худшими ранами. Эти – всего лишь царапины. Не утруждай себя. Когда мы вернемся к кортежу, лекарь осмотрит меня.

Элинор имела опыт в обращении с ранеными. Этому она научилась в тот год, когда ее вассалы сражались, защищая ее. Возможно, придворные лекари были и опытнее, и чище, но Элинор не собиралась оставлять Саймона на их произвол. Она посмотрела ему в глаза.

– Для меня ты – мой, – веско произнесла Элинор, – и никто, кроме меня, не будет ухаживать за тобой.

Но, увидев, как он разволновался, она улыбнулась и сказала, что в глазах других она, конечно, выполняет свой долг.

– Я ухаживала за сэром Андрэ, и сэром Джоном, и многими другими, когда они бывали ранены, защищая меня. Разве я могу поступить с моим опекуном по другому? Неужели ты хочешь, чтобы наши люди решили, что я тебя ненавижу и желаю тебе зла?

Саймон отвернулся, а Элинор снова занялась бинтами, нарезая их кинжалом. Он согласился с ее доводами: все было разумно. Но ее слова: «ты – мой!» беспокоили Саймона. Ему вдруг вспомнилось, как она впервые их произнесла, и он рассмеялся. Спаси Господи любого, будь то мужчина или женщина, вставшего на пути Элинор к тому, что она считает своей собственностью! Саймон сознавал, что теперь он принадлежал ей – так же, как ее замки, земли, вассалы и серфы. За что или кого угодно из этого списка она будет сражаться. В каком то смысле она любила все это. И без сомнения, она также любила и его. Так что лучше уж разрешить ей осмотреть раны.

К тому времени, когда Иэн, Бьорн и воины подъехали к хижине, Элинор закончила свою работу. Она сняла с Саймона пояс, шлем, подвернула край длинной кольчуги и нижнего белья и осмотрела рану, на которую, в принципе, следовало наложить швы, но которая была не слишком глубокой. Элинор плотно забинтовала ее, проложив полоски нарезанной ткани, чтобы уменьшить потерю крови.

– Мы не смогли поймать их, миледи, – виновато произнес Бьорн, покраснев от гнева, когда он увидел, в каком состоянии их госпожа.

– Я думаю, это к лучшему, – спокойно ответила Элинор.

– Но мы не сможем скрыть это от королевы, – тяжело вздохнул Саймон.

Но вдруг его лицо просияло:

– Нет, сможем! Мы скажем, что ты упала с лошади.

– Да, да, – легко согласилась Элинор, саркастически подняв брови, – и, конечно, ты был так разгневан тем, что я плохо держусь в седле, что когда наклонился, чтобы поднять меня, то просто лопнул от злости.