За ним оказалась пустота – сейф бедняка.

Там не было ни монет, ни банкнот, ни драгоценностей, ни каких либо дорогих фамильных вещей – ничего, кроме записной книжки в кожаном переплете с застежкой. Блэар открыл застежку и заглянул на первую страницу, на которой простым и четким почерком было написано: «Собственность преподобного Джона Мэйпоула, доктора богословия. Нашедшего просят возвратить в приходскую церковь города Уигана, Ланкашир».

Блэар полистал страницы. Записи были датированы периодом с июня предшествовавшего года до января года текущего и практически повторялись еженедельно. По понедельникам – утренняя служба, посещение на дому больных и нуждающихся прихожан, вечерняя служба; по вторникам – утренняя служба, школа изучения Библии для молодежи, вечерняя служба, собрание лиги сторонников умеренности; по средам – утренняя служба, послеобеденная служба в «Доме для женщин»; по четвергам – утренняя служба, библейские классы в школе для бедных и беспризорных, вечерняя месса, собрание общества развития рабочего класса; по пятницам – утренняя служба, посещение больных, молитва для рабочих по месту работы, вечерняя служба; по субботам – утренняя служба, крещения и отпевания, молитва для шахтеров, регби, вечер для рабочих; по воскресеньям – причастие, библейская школа, чай для пенсионеров, ужин с Ш.

Да, плотских, мирских удовольствий на той неделе викарию выпало маловато, подумал Блэар. Наивысшим из них был «ужин с Ш.», что Блэар расшифровал как «ужин с Шарлоттой Хэнни».

На полях каждой страницы стояли загадочные пометки типа «ЧМС 1п», «Хл 2п», «Вч 2п». Но поскольку Блэару самому довелось в жизни существовать почти на грани голода, разобраться в этих знаках для него не составило труда. Чай с молоком и сахаром – одно пенни, хлеб – два, ветчина – тоже два пенни. Совершая свои благие дела и будучи при этом помолвлен с одной из богатейших женщин Англии, преподобный Джон Мэйпоул тем не менее жил почти что на одних только хлебе и воде.

Мэйпоул использовал и еще один прием бедняка: ради экономии места в записной книжке писал и по горизонтали, и по вертикали, заполняя каждую страницу плотной вязью слов, что делало процесс чтения чем то похожим на вытягивание из рукава фокусника все новых и новых головоломок. Блэар терпеливо выдергивал из словесного лабиринта строгие самоувещевания вроде «Пустые мысли», «Суета сует», «С чем я не согласен» – проявления того холодного духа, которым истинно правоверный викарий и должен был время от времени обдавать себя.

В первую неделю декабря, однако, картина изменилась.

«Среда . Ш. больна и прикована к постели, поэтому вместо «Дома» отслужил на шахте, прочел краткую проповедь на тему «Христос труженик». Мои подозрения подтвердились.

Четв  . Служба. Школа для бедных. Общество развития. Вечерняя служба. На собрании Оливер («Надо полагать, Леверетт», – подумал Блэар) спросил, хорошо ли я себя чувствую. Я соврал. Трудно сохранять сосредоточенность. Пребываю в растерянных чувствах, не могу избавиться от постоянного ощущения стыда.

Воскр  . После утренней службы поговорил с ней напрямую. Она полностью отрицала какую либо вину. Обвиняла меня в двуличии! Продолжил дела дня: признаться кому либо не могу, уж определенно не Чаббу. Провел день как в аду».

Мэйпоул ничего не написал о том, что именно произошло во время проповеди на шахте и с кем из женщин он поговорил в воскресенье напрямую. Однако запись в дневнике, относящаяся к 23 декабря, проливала на это достаточный свет:

«Субб .