Я развернулся и хотел идти, но он остановил меня.

 -- А Инфанта, действительно, живет у вас? - нерешительно спросил он.

 -- Да! - легко сорвалось с моих губ. - Она назвалась Инфантой?

 -- Она разрешила называть ее Инфантой Теней или Розабеллой, - признался он. - Настоящих имен друг друга мы не знали, пока вы не пришли к нам.

 -- Мне нельзя слишком задерживаться, но я прослежу, чтобы ты благополучно добрался до паперти, в остальном надейся только на себя, - я не стал добавлять, что меня уже заждалась Роза. Он и так был немного расстроен.

 -- До встречи, - попрощался я с Кловисом у дверей, а про себя добавил "если ты еще будешь жив".

 По пути забрав подарки для Розы, которые остались нетронутыми только благодаря покрову невидимости, иначе бы их яркая обертка привлекла к себе кого-нибудь даже в поздний час, я отправился обратно в замок. Еще до того, как пролетел над площадью, я уже знал, что она пуста. Все тени разбрелись. Не осталось на помосте ни следов Шарло, ни даже брошенной накидки Кловиса. Стороннему наблюдателю показалось бы, что ничего и не произошло. Мне и самому показалось неестественным то безмолвие, которое последовало за бурей. Шторм миновал, огонек в ночи потух, а ярость если и не остыла, то хотя бы была вынуждена неохотно, но временно поутихнуть.

 В замок я вернулся в тот самый момент, который будто нарочно дается нам судьбой, чтобы научиться противостоять искушению. Несессер для письменных принадлежностей, который я не раз замечал у Винсента одиноко лежал на столе, а сам хозяин куда-то отлучился. Вещь выглядела бы брошенной, если бы рядом на настольном пюпитре не лежал наполовину исписанный листок, а испачканное чернилами перо не успело еще вернуться в свою лунку во внутренности несессера. Стопка испещренных аккуратным бисерным почерком листов лежала поверх чистой бумаги. Чернильница из куска песчаника была наполовину пуста, маленькие склянки и флаконы с разноцветными чернилами были предназначены специально для того, чтобы выделить в рукописи наиболее важные строки. Ножик для затачивания перьев на кончике лезвия был окрашен алыми чернилами, будто автор вскрыл себе вены, чтобы расписаться кровью под эпилогом произведения. Роспись, сделанная кровью чародея в миг опасности вспыхнет огнем, чтобы оградить его авторские права, но против моего подсматривания мелкое колдовство бессильно.

 Я искушению противостоять не смог. Я давно догадывался, что Винсент пишет книгу, скорее всего, собственную биографию. Что-то вроде длинной исповеди. А мне так хотелось бы узнать, что он пережил до первой встречи со мной и во время нашей долгой разлуки, а копаться в его мыслях или спрашивать напрямую мне не позволяли то ли лень, то ли излишняя деликатность. Я боялся, что как только начну читать, какой-то злой дух посмеется надо мной, сказав, что рукопись всего лишь приманка, чернильные абзацы растекутся по бумаге, а сама бумага рассыплется папирусной пылью, но ничего подобного не произошло. Я устроился в кресле перед камином, почти воровато оглянулся на дверь, подумать только, я чувствовал себя вором в собственном доме, но откинув в сторону совесть и мораль начал чтением и был несказанно удивлен. Никаких признаний со стороны Винсента. Для этого обаятельный проныра был слишком осторожен. То, что я держал в руках, было историей моей собственной жизни, то есть того ее отрезка, за которым наблюдал Винсент. Неисправимый романтик, он то ли с помощью Розы, то ли по собственной инициативе превратил весь роман в любовно-приключенческую историю. Вымысла в книге, конечно же, было больше, чем правды. Если бы Винсент посмел изложить на бумаге всю мою подноготную, этого я бы ему не простил. Поведать всю истину о себе это только мое право, не может же ловкий прихлебатель исповедоваться за меня. К счастью, Винсент решил проявить себя фантазером. Чуть ли не на каждой странице пел дифирамбы моей внешности. Мне, конечно, было лестно.