-  Девяносто две! За девяносто две сторговались!

    Хостик вздохнул. Короткий вздох-ругательство.

    * * *

    Деревянные колеса ранили дорогу. Слишком тяжелой оказалась клетка; за нами тянулись, как за плугом, две глубокие рытвины-колеи, телега заходилась скрипом на каждой колдобине, а лошади давно уже прокляли все и со всем смирились.

    Мы двигались со скоростью пьяного пешехода. Не вдребезги пьяного, но здорово отяжелевшего, краснолицего, все свои усилия прилагающего к тому, чтобы не сбиться с прямой и не прилечь на обочине. Вот так и мы; Хостик правил упряжкой, мы с к'Рамолем ехали по сторонам от клетки и молчали.

    Солнце двигалось по небу еще медленнее, и тем не менее играючи обогнало нас. До цели - районного центра с судебной управой и "высокой колокольней" - оставалась еще добрая половина пути, в то время как солнце свой путь уже завершало, уже висело над верхушками далекого леса, и не надо быть пророком, чтобы предугадать ночевку средь чиста поля, бок о бок с предполагаемым Глиняным Шакалом…

    Над дорогой пролетела, не шевеля крыльями, вечерняя тварь недосыть. Отряд корнезубые, семейство живоглоты.

    Я тряхнул головой.

    Сумерки - время, когда сгущаются чужие воспоминания. Как бы чужие. Доспехи делаются тяжелыми и вминаются в меня, как вминается печать в расплавленный сургуч. А какого рожна я средь чиста поля еду в полном доспехе?!

    Косо смотрело солнце. Искоса. Наши длинные тени глотали дорожную пыль; я глубоко вздохнул. Пластины на панцире чуть разошлись и сомкнулись вновь.

    -  Боюсь я, - негромко сказал к'Рамоль. - Боюсь за эту переднюю ось. Как думаешь, Рио?

    На дорогу выпрыгнул кузнечик. Сдуру, разумеется. Скакнул снова, на этот раз спасаясь - и опять не туда; не хотел бы я, будучи кузнечиком, оказаться на пути скрипучего деревянного колеса…

    …На розовом мраморе. Почему-то все тогда было мраморным, но не холодным, потому что за день солнце нагревало камни так сильно, что они не остывали до самого рассвета… И вот он сидел на розовом мраморе, серо-зеленый голенастый кузнечик, а я подползал к нему на четвереньках, и в правом кулаке у меня был сачок, а в левом - толстая шлифованная линза…

    -  Рио!

    К'Рамоль, оказывается, уже пару минут ехал рядом, и выражение его лица было профессионально врачебным - обеспокоенным и решительным одновременно.

    -  О чем беспокоиться, Рам? - пробормотал я в сторону. - Сломается ось - тогда будем думать…

    -  Рио, - он помялся. - А ты уверен, что тебе никто никаких видений не наводит, а?

    Хостик мельком глянул на нас с высоких козел. Расслышал. Слух у Хосты - не в пример голосу, рысий слух.

    Я усмехнулся:

    -  Уверен, Рам. Совершенно уверен.

    Видения - излюбленный прием Шакалов. Но вот только кузнечик на розовом мраморе - моя личная забота, то, что приходит независимо от времени дня, независимо от сиюминутных занятий, и уж конечно, независимо от железной клетки.

    -  Ну, смотри, Рио…

    Я кивнул:

    -  Хорошо. Буду смотреть.

    Крестьяне снабдили нас баклажкой молока от черной коровы - защищаться от Шакала. Еще утром, как только выехали, Рамоль пропихнул в глиняное горлышко какую-то свою приправу - и теперь мы с удовольствием выпили каждый по кружке игристого молочного кваса.