– Знаю. Это господин Матти Мюйр. Он разговаривает с котом.

– С каким еще котом? – удивился Муха.

– Со своим. Его кота зовут Карл Вольдемар Пятый. Серж видел его. Мы вместе были у Мюйра, когда я покупал купчие. И когда, это самое, слегка перебрал.

Сказав это, Томас почувствовал, что краснеет. Это был самый позорный эпизод в его жизни. В том, что он в тот вечер перебрал, ничего позорного не было, со всяким бывает. А вот то, что из‑за этого дела он перепутал пакеты с бабками и вместо заранее приготовленной «куклы» отдал господину Мюйру настоящие баксы, – вспоминать об этом было мучительно стыдно.

Пастухов кивнул, подтверждая, что посещение господина Мюйра сохранилось в его памяти, но в позорные для Томаса подробности этого вечера вдаваться не стал, за что Томас был ему глубоко благодарен.

– Фитиль, ты что несешь? – поразился Муха. – У него говорящий кот?

– Странный ты, Муха, человек, – заметил Томас. – Я не перестаю тебе удивляться. Нельзя же быть таким простодушным. И женщины для тебя все одинаковые. Не понимаю. Разве бывают говорящие коты? Бывают говорящие попугаи. Нет. У него самый обыкновенный кот. Пятый потому, что он у него пятый по счету. А Карл Вольдемар – потому что так звали его самого первого кота. И говорит он не с котом, а сам с собой. Сам с собой, но как бы с котом. Теперь понимаешь?

– Теперь понимаю, – сказал Муха. – Ты объяснил, и я сразу все понял.

Томас еще немного послушал скрипучий голос в наушничке и спросил:

– Вы думаете, он может говорить с котом о чем‑то важном?

– Мы не знаем, что важное, – ответил Пастухов. – И говорит он не только с котом. – Он выключил магнитофон и кивнул Мухе. – Объяснишь Томасу, как всем этим пользоваться.

– Да умею я, – слегка обиделся Томас. – Что же я, по‑вашему, совсем безрукий?

– Я не про диктофон. Печатать будешь на ноутбуке. Это проще, чем на машинке. Муха покажет. Устраивайся в кабинете и приступай. И вот что еще… Ты Таллин хорошо знаешь?

– Он спрашивает, хорошо ли я знаю Таллин!

Поколебавшись, Пастухов взял со стола снимки, выбрал один из них и показал Томасу.

– Посмотри внимательно. Где это могло быть снято? Хотя бы приблизительно.

Снимок был цветной, не очень крупный, но четкий, сделанный на качественной аппаратуре. Возле бревенчатой стены стоял какой‑то смугловатый парень с перебинтованной головой, небритый, руки впереди скованы дымчатого цвета наручниками. На левой стороне лица изрядный кровоподтек. Кулаки сжаты, а на правой руке почему‑то оттопырен мизинец. И взгляд исподлобья, от которого Томасу сделалось как бы даже чуть знобко.

– Это ваш, – уверенно сказал он.

– Почему ты так думаешь? – спросил Пастухов.

– Волк.

Пастухов промолчал, но по тому, как сумрачно усмехнулись Артист и Муха, Томас понял, что угадал.

– Браслетки не ментовские, – поделился он еще одним наблюдением. – У наших полицейских – хромированные. А почему он так странно держит мизинец? Как будто он не в браслетках, а пьет кофий.

– Хороший у тебя, Фитиль, глаз, – оценил Муха. – Это знак нам.

– Выходит, он знал, что этот снимок покажут вам?

– Догадывался.

– И что означает этот знак?

Муха вопросительно взглянул на Пастухова, тот кивнул:

– Можно.

– Что в охране шесть человек, – сказал Муха.

– А не один?

По лицам ребят снова пробежали сумрачные усмешки, и Томас понял, что он задал очень глупый вопрос.