РОЗА МАРКОВНА. Интересен, Матти. Всю жизнь я ощущала ваше присутствие. Вы существовали где‑то рядом со мной. Как какая‑то странная тень. Очень тревожная. Потому что я не понимала, что отбрасывает эту тень.

МЮЙР. Потом поняли?

РОЗА МАРКОВНА. Да. Это была тень прошлого. Вы несли в себе прошлое. Я поняла это при первой встрече с вами. Когда я пришла в КГБ и потребовала объяснить, кем был мой отец. Я закончила МГУ и вернулась в Таллин. У меня был жених, талантливый математик. Но вдруг он сказал, что не может на мне жениться. Потому что брак с дочерью эсэсовца испортит его карьеру. Тогда я и пришла в КГБ. И вы объяснили мне, кем был мой отец.

МЮЙР. Нет, Роза. Это была не первая наша встреча. Первая была раньше. Вы закончили школу и готовились к экзаменам в МГУ. А я вернулся в Таллин после учебы в академии КГБ. Я увидел вас, когда вы выходили из библиотеки Крейцвальда. Мне показалось, что я схожу с ума. По ступенькам сбегала Агния. Ваша мать, Роза. Такая, какой она была перед войной – в тот странный и счастливый для меня год. Я знал, что этого не может быть. Агния погибла. И она была жива. Вероятно, я представлял собой уморительное зрелище. Стоит маленький сорокалетний майор КГБ, смотрит на молоденькую девчонку и не может сказать ни слова. Вы не помните эту нашу встречу. А я ее очень хорошо помню.

РОЗА МАРКОВНА. Я ее тоже помню. Это зрелище не было уморительным. Меня поразили ваши глаза. В них была какая‑то нечеловеческая тоска. И ледяная страшная голубизна. Я поняла, откуда эта голубизна. Позже, когда узнала, что вы три года сидели в Норильске. Мертвый полярный лед. Она еще долго была в ваших глазах.

МЮЙР. Но потом исчезла. В моих глазах уже нет ничего, кроме старческой мути.

РОЗА МАРКОВНА. Той молоденькой девчонки тоже нет. Есть старая толстая седая еврейка. Еврейские девушки – скоропортящийся продукт. После той встречи мы сталкивались еще не раз. Не думаю, что это было случайно.

МЮЙР. Вы правы. Это не было случайно.

РОЗА МАРКОВНА. Я ждала, что вы подойдете. Но вы так и не подошли. Это вы сообщили моему жениху, что брак с дочерью эсэсовца будет губителен для его карьеры?

МЮЙР. Я сообщил ему только о том, кем был ваш отец. Остальное он просчитал сам. Он был талантливым математиком. Вы ненавидите меня за это?

РОЗА МАРКОВНА. За это? Нет, Матти. Я ненавижу вас совсем за другое. Почему, черт возьми, вы не подошли ко мне? Почему не позвали меня? Я бы пошла за вами. Я нарожала бы вам десять детей, и сегодня по вам ползала бы куча внуков, и вам было бы не до бессонницы. И мне тоже. Почему вы этого не сделали, старый дурак?

МЮЙР. Я не мог этого сделать, Роза. Не мог.

РОЗА МАРКОВНА. Потому что брак с дочерью эсэсовца и к тому же еврейкой помешал бы вашей карьере? Вы тоже были талантливым математиком?

МЮЙР. Нет‑нет. Совсем не поэтому. Дело совсем в другом. Во мне все еще сидел беспородный дворовой кобелек. А вы были, как ваша мать. Гибкая, порывистая, как юная пантера. Царственная. И даже не это главное. Нет, не это. Я до боли любил в вас Агнию. И до бешенства ненавидел в вас Альфонса Ребане.

РОЗА МАРКОВНА. Не произносите при мне этого имени.

МЮЙР. Все это болит во мне и сейчас. Я правильно сделал, Роза, что не позвал вас. Да, правильно. Из этого не получилось бы ничего хорошего. Мы изуродовали бы друг другу жизнь.

РОЗА МАРКОВНА. А то, что получилось, – лучше? Матти Мюйр, вы знаете, что я сделала, когда вышла из Большого дома после беседы с вами?

МЮЙР. Да, знаю. Вы сделали стерилизацию».

Серж, тут был только один щелчок. Но мне почему‑то кажется, что они долго молчали.