|
Он ежеминутно оборачивался, чтобы посмотреть на пожар. – Что вы всё время оглядываетесь? Гореть будет дня три, не меньше, – сказал Ротманн. – А вас разве не потрясает это зрелище? – Откровенно говоря, я не верил, что такое бывает, – ответил Ротманн, остановившись и доставая последние сигареты. – Закуривайте, станет теплее. Я имею в виду этот чертов вихрь, о котором ходили легенды, – продолжал он, когда они прикурив, двинулись дальше. – В августе сорок третьего я был в Гамбурге. Наша дивизия тогда находилась в резерве вновь сформированной 6-й армии. Мы стояли под Сталино, и я вдруг получил отпуск. Прошло около двух недель после тех знаменитых июльских налетов на Гамбург, длившихся несколько суток. Город был закрыт даже для отпускников, которые из него ушли на фронт, но я имел поручение от Симона – нашего нового командира дивизии. Однако в центр не пускали никого, кроме рабочих. Да его и не было, центра. Так вот как раз там я впервые и услышал рассказы о фаершторме, но не очень-то тогда поверил. Обсуждать такие темы было запрещено, поэтому ходили только слухи. Потом я рассказал об этом брату, взяв с него слово помалкивать. – Я почти ничего не знаю о Гамбурге. Много было жертв? – спросил Антон. – Назвали цифру 40 тысяч погибших. Ее смело можно умножить на два. Треть домов была разрушена, еще треть выгорела. И, как видите, ничего – живем. Только что мы с вами проезжали Гамбург, и вы даже не заметили ничего особенного. Хотя с железной дороги мало что и видно. Разбитые дома обрушили, кое-где поставили щиты, чтобы прикрыть пустоту и неубранные кирпичные холмы. Но город живет и работает. Немного помолчав, он добавил: – Именно тогда для меня и началась настоящая тотальная война, о которой за несколько месяцев до того начал говорить Геббельс. В своих размышлениях я, не применял этот термин, но тогда впервые осознал, что нет теперь ни фронта, ни тыла. Все мы, включая стариков, женщин и детей, стали солдатами фюрера. Вернее – его пушечным мясом. Они шли по дороге, с одной стороны которой стояли строения фабричного типа. Вокруг было много людей, бредущих в разных направлениях. Многие шли в обратную сторону. Туда же изредка проезжали машины. Еще через километр людской поток к центру иссяк. Вскоре стало понятно почему. Дорогу перегораживали два мотоцикла полевой жандармерии с пулеметами на люльках, и полицейские открывали проезд в город только специальным грузовикам и командам. Толпившиеся с той стороны блокпоста люди умоляли их пропустить, но безуспешно. Вероятно, это были родственники горожан, жившие неподалеку. Их волновала судьба близких, но город уже опечатывался со всех сторон, как новая зона бедствия. Ротманн о чем-то поговорил с одним из унтер-офицеров и повел Антона к расположенным неподалеку строениям. Их впустили в большой двор, охраняемый полицейскими. Это оказалась одна из фабрик керамической посуды. Во двор часто въезжали машины. Пожарники, спасательные команды, санитары и военные. Похоже, все они ждали рассвета, чтобы двинуться в сторону пожаров. На пустыре за оградой уже ставили большие палатки с красными крестами на брезенте. Стоявшие вокруг грузовики освещали фарами место строительства. Какой-то человек, вероятно здешний сторож, провел Дворжака и Ротманна в небольшой домик и предложил располагаться в маленькой, но теплой комнатке. На столе горел огарок свечи. – Ложитесь на этот топчан, – сказал Ротманн, – я пока разведаю обстановку. |
