Петр поднял чашку в знак торжественного приветствия.

— Тогда возьми новую чашку и выпей. Возьми, для разнообразия, свою собственную чашку.

И в тот же момент Саша почувствовал опасность, а почувствовав, направил все свои усилия на то, чтобы остановить ее.

Чашка, которую Петр держал в руке, разлетелась вдребезги. Петр подскочил на месте, а затем отскочил в сторону с широко открытыми глазами, но лишь через некоторое время, казалось понял, что ничего страшного не произошло.

Он начал собирать осколки с одела, и было видно, как дрожит его рука. Саша быстро встал и, завернувшись в одеяло, подошел к старику и осторожно, как обычно обращаются с расшумевшимися клиентами в трактире, тронул того за плечо, приговаривая:

— Ну пожалуйста, господин. Сейчас уже поздно. Может быть, я принесу вам что-нибудь еще? Мне будет очень приятно услужить вам.

Но он очень испугался, потому что почувствовал, как гнев Ууламетса начинает расти и уже добирается до него.

— Да, господин?

— Принеси еще чашки, — сказал Ууламетс. Он сказал именно «чашки». Саша подбежал к полке и вернулся с чашками в руках: одну для старика, а вторую, как, казалось, предполагал Ууламетс, для Петра.

Когда Петр наполнял свою чашку из кувшина, было заметно, что он все еще дрожит: то ли от потери сил, то ли от того, что в его руке неизвестно отчего разлетелась вдребезги чашка. Затем он наклонился и наполнил чашку для Ууламетса, а потом налил немного и в сашину.

Саша уселся на свое место с чашкой в руках и, сделав глоток, даже не сразу почувствовал, как огонь растекается по его горлу.

Где-то в стороне прогремел гром, по ставням застучали первые капли дождя.

— Моя дочь, — вновь заговорил Ууламетс. — Тебе удалось увидеть ее… хоть раз, пока я был за холмом?

Петр покачал головой.

— Нет. — Он взглянул вверх, будто силясь припомнить что-то. — Но вот на реке, еще до этого… около ивы. Но это был всего лишь какой-то миг…

Ууламетс оперся локтем о колено и провел ладонью по волосам.

— Но я не уверен, — сказал Петр, — что я следовал за ней…

За стеной дома прозвучали шаги, будто кто-то шел по мокрым доскам. Звук был немного громче, чем шум дождя.

Сидящие в комнате застыли, едва дыша. Шаги были неуверенными, но вполне различимыми, когда явно приблизились к двери. Затем раздался стук.

Стук в дверь повторился, и Петр поднялся за мечом, который лежал недалеко от очага. У него была слабая надежда, что если это не проделки водяного, то больше ничего сверхъестественного быть не должно, потому что первая его мысль, связанная с ночным визитом, была именно об этом существе, обитающем в мрачной пещере. Но Ууламетс уже торопливо пытался встать, а Саша тут же бросился помогать ему: старик отстранил его и направился прямо к двери, путаясь в волочившемся за ним одеяле.

Петр успел поймать его за руку.

— Это может быть вовсе и не твоя дочь, — сказал он, стараясь рассуждать вполне здраво.

Но Ууламетс лишь прорычал в ответ:

— Мало ты знаешь, — и подрагивающей походкой прошел мимо.

— Дурак, — пробормотал Петр и вместо старика схватил трясущегося Сашу и отвел его в сторону, как только Ууламетс откинул щеколду и резкий порыв ветра распахнул дверь.

В ярких вспышках молний на пороге появилась девушка, она была вся мокрая: с ее светлых волос и с платья потоками стекала вода.

— Папа? — сказала она едва слышно, и обхватила старика руками.

Это был тот самый образ, без всяких сомнений, принадлежавший призраку, но теперь его белизна была лишь следствием холода, а не дыхания смерти, и спадающие на пол потоки воды — всего лишь следствием дождя…

И вот эта девушка, которая являлась ему в сновидениях и которая была недоступна чьему бы то ни было взору, теперь предстала перед ними и ее могли увидеть все.