Он скорее всего должен был бы потерять рассудок или… порадоваться за старика, или хотя бы испугаться, что она вот-вот может превратиться в груду старых костей, смешанных с сорной травой… один Бог знает с какими намерениями…

Но из всех ощущений, посетивших его в тот миг, когда она оторвала голову от плеча отца и изумленно огляделась кругом, он ожидал, скорее предвидел, то что она будет рада увидеть его.

Однако она не показала этого. И он и Саша были для нее не более чем предметы, находившиеся в комнате: стол или стул, а ее интерес, если он и был, ограничивался лишь обычным любопытством к незнакомцам, появившимся в ее доме.

Очень странное ощущение, когда тобой пренебрегает призрак.

Он наблюдал, как Ууламетс подвел ее к огню и предложил ей сесть на разбросанные там одеяла. Он уже давно поднял упавший меч, и, казалось забыл о нем, и во всем доме только Саша догадался закрыть дверь и набросить щеколду, чтобы преградить доступ ветру. И Саша же догадался с изумившим всех самообладанием предложить дочери старика чаю.

Она согласно кивнула. Петр в конце концов отошел к дальнему концу стола и уселся на лавку, все еще сжимая в руках меч и наблюдая за тем, как любящий отец завернул промокшую и продрогшую дочь в одеяло, растирая ее руки, вытирая ее длинные, свисавшие почти до бедер волосы, бормоча себе под нос как она замерзла и как он уже потерял всякую надежду этим утром увидеть ее, и как несказанно рад он был теперь. Неожиданно оказалось, что этот старик, помилуй Бог, имеет сердце, или же он абсолютно выжил из ума.

Тем временем, девушка, красивее которой Петр еще никогда не видел, выжимала воду или, по крайней мере, пыталась так или иначе обсохнуть, завернувшись в груду одеял, и постоянно пожимала отцовские руки, ни на минуту не выпуская их из своих, повторяя, как она рада снова вернуться домой, и как (здесь она первый раз взглянула на Петра) трудно ей было избежать своей судьбы, свойственной каждой русалке, и как она хотела только одного: быть все время как можно ближе к своему отцу. Постепенно она нашла другую тему для разговора с ним.

— Мне так жаль, — сказала она, и слезы потекли по ее бледным щекам, которые неожиданно покрылись лихорадочным румянцем. — Мне так жаль, что все кругом вымерло. Я не хотела, чтобы так случилось, но, в то же время, я не хотела исчезнуть, превратившись в прах. Я не знала никакой другой заботы, как только оставаться живой. Поэтому все они умерли, все до одного, и я лишь сожалею об этом…

При этих словах она начала плакать, в то время как Саша, осторожно балансируя на одной ноге, пытался снять с огня котелок с водой.

Это выглядело смешным и нелепым: мальчик, покачивающийся на одной ноге, и недавний призрак, рыдающий на плече у старика…

Но Петр наблюдал за отцом и дочерью, положив на стол перед собой меч, и очень жалел, что это не его плечо, на которое сейчас лились потоки слез. И еще ему хотелось, чтобы она взглянула в его сторону, и он наверняка мог бы узнать какого у нее цвета глаза: темные или светлые.

И еще ему хотелось бы знать, был ли он просто одной из ее очередных жертв, или она имела какие-то иные причины, когда преследовала его…

Он думал так, потому что ему показалось, что там, около ивы (а в тот момент ему это казалось вполне определенно) она пыталась предупредить его о чем-то, и в последнюю ночь, когда в дом ворвался ветер, она явилась ему во сне, мало похожая на охотницу, а скорее просто на безнадежно потерянную девушку, которая говорила с ним едва слышно, так что он с трудом разбирал слова…

Да, в конце концов она и была просто девушкой. Глупые девчонки всегда сами кидались ему на шею, но он мало обращал на них внимания: мужчина с его внешностью очень скоро понимал, что все это было лишь пустой тратой времени. Его всегда интересовали лишь зрелые женщины из состоятельных семей. Но каждое движение этой девушки, ежеминутно напоминавшее о молодости и жизни приятно изумляло его, было преходящим, но… реальным…

Наконец Саша принес чай, и девушка взглянула на него и непроизвольно коснулась своими пальцами его руки, когда брала чашку.