— Я очень боялся, — сказал очень тихо Ууламетс, — что она сама убила себя или ее убил этот мерзавец. Но я ничего не сделал ему, абсолютно ничего. — Он слегка похлопал дочь по руке. — Но ты вернулась, и хорошо. А все остальное может идти к черному богу, которому поклоняется Кави Черневог. А знаешь, я все время старался ухаживать за твоим садом и огородом, но, боюсь, что преуспел только с репой.

Ивешка вытерла глаза тыльной стороной ладони и неожиданно рассмеялась.

— Это единственное, что осталось из еды во всей округе, — заметил Петр, и было видно, как старик нахмурился. — Но, — продолжал Петр, делая вид, что не замечает этого, — я должен сказать, что с сегодняшнего дня это место станет просто неузнаваемым.

Эта простая похвала очень порадовала Ивешку, но явно не понравилась Ууламетсу, который немедленно встал из-за стола, заметив при этом, что они сами все уберут и помоют посуду. С этими словами он вышел из дома.

Сундуки, стоявшие в подвале, были полны вещей, принадлежавших Ивешке, но кроме них там было много и другой одежды самого разного размера. Она велела привязать веревку между баней и крыльцом и выкатить большие бадьи для стирки. А для того, что чтобы все это сделать, следовало прополоть ссохшуюся сорную траву вокруг бани, да перетаскать, как уже заранее предвидел Саша, бесчисленное множество тяжелых ведер с водой от реки вверх по холму.

Пока они занимались всем этим, Петр ни на минуту не расставался со своим мечом, из чего Саша заключил, что тот ни на минуту не переставал думать об опасности. Петр никогда не спускался к реке с одним ведром, в то время как Саша мог бы выливать второе. Он, казалось, специально утяжелял свою работу, зачерпывая сразу по два ведра, а пока Саша освобождал их, присаживался на корень дерева и ждал. Это помогало им постоянно быть на глазах друг у друга, и само по себе было еще одним доказательством того, что Петр был обеспокоен.

Обеспокоен был и сам Саша. Сейчас, под чистым голубым небом, у него было достаточно времени, чтобы, вдыхая свежий, после только что прошедшего дождя, утренний воздух, подумать об удивительной удаче, которая не покидала их последние два дня. У него невольно напрашивался вопрос: вполне возможно, что те частицы опыта и советов, которые передал ему Ууламетс, помогли ему раскрыть свой талант. Или, что тоже вполне возможно, как часто повторял Ууламетс, удалось хотя бы остановить чью-то злую волю и удержать ее в самый решительный момент…

— Большинство людей обладают природной склонностью к волшебству, — говорил ему Ууламетс в то самое утро, когда начал учить его. — У одних способности очень небольшие, и они, к тому же не стараются совершенствовать их, а лишь окончательно уменьшают. Или же значительно ослабляют вполне развитые способности, растрачивая их то на одно, то на другое, а под конец, торопливо и кое-как стараются получить результат, и очень удивляются, если получают не то, что нужно. Они никогда не поймут того, о чем я постоянно говорю тебе: упорный труд и хороший талант, соединенные вместе, дают все возможности чуть-чуть подтолкнуть удачу в свою сторону. Но большинство хотят использовать одно без другого.

— А каковы же мои способности? — спросил он тогда, полный внутреннего трепета.

— Они могут оказаться отнюдь не маленькими, — сказал Ууламетс. — Вот что я хочу сказать тебе: есть непреложный закон природы, что волшебники и те таинственные созданья, которые возникают из волшебства, гораздо сильнее подвержены действию волшебных сил, чем обычные люди. Их натура, наделенная способностями проникать в области, закрытые для обычных людей, кроме того, может гораздо в большей степени подвергаться заклинаниям, к которым совершенно не чувствительны обычные люди…

— А может ли такой человек… остановить это воздействие? Может ли он?…

— Повернуть колдовскую силу заклинаний вспять? Ты это имеешь в виду? Да.