Его, видимо, все больше и больше охватывала тревога за Петра, у которого стали еще сильнее дрожать руки, кожа посинела, а равнодушие к окружающему проявлялось все заметнее и заметнее. Тетка Иленка наверняка бы сказала в этом случае, что больному человеку для леченья нужна хорошая еда да теплая постель, а Саша ничем не мог ему помочь, ведь у него не было никакой силы произвести ни того, ни другого, да и не предвиделось. Он с внутренней тоской думал о том, что если вспомнить, как тетка Иленка по привычке обвиняла Сашу во всем, что происходило в «Петушке», то Петр действительно имел повод для подобных обвинений: если бы он не загадывал то несчастье, которое кончилось тем, что Михаил попал в лужу, возможно, и Петр покинул бы «Петушок» более отдохнувшим, теплее одетым и с хорошим запасом еды. Но Петр настойчиво отказывался принимать в расчет все Сашины промахи, и даже с силой потрепал его по щеке за предложенный кафтан.

Все это оставляло в душе мальчика странное ощущение, тем более, что Петр, как казалось, и сам отчетливо понимал, насколько опасен для него холод, но никогда не попросил бы у него кафтан, и потому Саша должен был еще острее ощущать свою ответственность за все теперешние обстоятельства, в которых пребывал Петр Ильич, если под этим подразумевать хотя бы забытые попоны, которые могли бы сейчас заменить им одеяла. Но он никогда не обвинял и не ругал Сашу за это. Все слова, что Петр сказал по этому поводу, заключали лишь одну или две насмешки, похожие на то, как он подшучивал над собственным везеньем. Это были почти дурацкие шутки, которые скорее беспокоили, чем обижали. И они беспокоили его именно из-за состояния Петра.

Разумеется, Саша думал, что если он, может быть, виноват в том, что Петр упустил свою удачу, он должен отвечать и за все то, что природа скрыла от ушей и глаз Петра Ильича, хотя возможно, что и полевик может слышать Петра Ильича не намного лучше, чем слышит его сам Петр Ильич, и не больше, чем Петр Ильич чувствует холод, поселившийся в этом лесу, и не больше Петра Ильича понимает те шушуканья, которые часто можно услышать на кухне «Петушка», и из которых следует, что дорога на восток — гиблое место для путников.

— Я слышал, — заговорил Саша, когда они отдыхали у подветренной стороны поваленного дерева, — я слышал, что на этой дороге часто попадаются хутора. А еще я слышал, что здесь были и путешественники, и города и многое другое, но потом в этих местах появились разбойники, и царь велел построить новую дорогу, которая шла прямо на юг, потому что ничего не мог поделать с ними…

— Чего только ты не наслушался, — сказал Петр хрипловатым голосом, затем опустил руки в холодную воду и чуть обмыл свое лицо, прежде чем гримасничая и покусывая губы все-таки натянул на себя кафтан. — Позволь, я лучше расскажу тебе про Киев, малый. Там есть дворцы высотой с гору, а крыши их отделаны золотом. Ты когда-нибудь слышал про такое? А ближайшая к городу река течет к Южному теплому морю, где водятся диковинные чудовища.

— Что это за чудовища?

— Они похожи на драконов, — сказал Петр. — На драконов, чьи зубы остры, как копья, и расположены по обе стороны рта. Когда они плачут, то из глаз катятся жемчужины.

— Жемчужины!

— Так рассказывают.

— А ты не веришь даже в банника! Как же может дракон плакать, чтобы вместо слез из глаз выпадал жемчуг?

Саша не должен был бы задавать этого вопроса. Петр некоторое время раздумывал над этим, и постепенно его веселое настроение пропало. Он выглядел измученным и бледным.

— Действительно, — сказал он, переводя дух после попыток одеть кафтан.