— Действительно, — сказал он, переводя дух после попыток одеть кафтан. — Насчет драконов и у меня есть сомненья, это так. Но в Киеве живет Великий Князь, и все, что я знаю об этом, истинная правда. Правитель Киева богат, богаты и его бояре, а богатый народ сорит золотом направо и налево, расставаясь с ним так же легко, как птицы с перьями. Вот что я слышал. И все золото, какое есть, рано или поздно, попадает в Киев. Поэтому наверняка там должно быть припасено немного для тебя и меня. Глаза у Петра даже заблестели, когда он говорил о золоте. И он еще сказал «тебя и меня», чего Саше ни разу в жизни не приходилось слышать, сколько бы он ни напрягал память. Услышать вот это «тебя и меня» было гораздо более удивительным и гораздо более желанным по сашиному счету, чем слушать о драконах, плачущих жемчужинами. Петр сомневался в существовании полевика, а Саша, в свою очередь, сомневался в существовании Киева и отделанных золотом дворцов, но это «тебя и меня» было для него самым дорогим и реальным, оно было здесь и сейчас.

Пока они отдыхали, Саша знал, что Петру было немного лучше, но постоянно наблюдая за ним, он видел, что настроение его падает…

— Да, — сказал он, чтобы доставить ему хоть какую-то радость. — Да, мне хотелось бы увидеть все это, и, разумеется, я верю, что Киев есть на самом деле.

Однако больше всего он верил в то, что они были пропащими людьми: ведь если они вернуться назад в Воджвод, то слуги закона повесят Петра, а, может быть, их обоих, но если они будут продолжать свой путь через лес и не найдут здесь никакой пищи, то надежда на жизнь и с этой стороны исчезнет.

— Когда мы доберемся до Киева… — начал Петр, как только они отправились в путь. И он рассказал ему о слонах с ногами, обвитыми змеями, и о сказочной птице Рух, которая несла огромные яйца при дворе индийского короля.

— Это более похоже на правду, чем говорящий банник, — сказал Петр, подмигивая ему, и тут же зацепился ногой за торчащий из земли корень и едва не упал, резко наклонившись в сторону мальчика.

— Со мной все хорошо, — сказал он, весь побледневший и дрожащий. Но, тем не менее, не разрешил Саше взглянуть на свою рану. — Оставь ее в покое, — сказал он, отмахиваясь от него. — Оставь ее.

Но бледность с его лица не исчезала, и теперь, пока они шли, Петр даже не пытался шутить или рассказывать свои обычные небылицы.

Постель, которую они приготовили на ночь, на этот раз состояла из кучи полусгнивших листьев, которую они сложили около старого бревна. Даже вечер был настолько холодным, что в сумеречном свете было заметно, как дыхание превращалось в иней. Поэтому Саша и пытался извлечь огонь, из всех сил натирая палкой кусок сухого дерева, которое использовал как трут. Но он преуспел лишь в том, что разогрелся сам да истер все руки, но не получил даже ни одного завитка дыма. Он подумал, что, возможно, ему попалось слишком влажное дерево, даже среди того, что здесь можно было считать сухим, а возможно, у него ничего не вышло и потому, что в глубине собственного сердца он знал, что огонь был тем единственным заклинанием, которого он боялся, что огонь убил его родителей, что огонь был его проклятьем и его бедой, и что он страшно боялся его, несмотря на безнадежное положение, в котором они сейчас находились.

— Жаль, но ничего не выходит, — сказал он, тяжело дыша, на что Петр заметил:

— Остановись, малый. Ведь ты уже в кровь стер себе руки. Так ты все равно ничего не получишь.

Но по крайней мере он разогрелся, и ему хотелось поделиться своим теплом. Они укрылись кафтаном, и Петр предположил, что сегодняшняя ночь не должна быть столь тяжелой, как предыдущая, а утром он будет чувствовать себя еще лучше.