Тот кивнул, поскольку согласие в данный момент привносило мир в их отношения. На самом деле, этот шаг не был капитуляцией, потому что внутри себя он решил не вступать в дальнейшее обсуждение всего, что происходило в этом доме и в этом лесу. Поэтому, войдя в комнату, он уселся около огня, чтобы еще раз обдумать все случившееся, в то время как Саша продолжал обсуждать с Ууламетсом происшествие на реке, особенно отмечая то, что ему не удалось ничего рассмотреть…

— Но Петр должен был все видеть, при полном дневном свете…

— На самом деле, не имеет большого значения, происходило это днем или ночью, — сказал Ууламетс. — Дневной свет может лишь скрыть от нас многие подробности. На самом же деле ты никогда не сможешь увидеть ее полностью с помощью одних лишь своих глаз.

— Ты просто сумасшедший, — неожиданно резко сказал Петр, по-прежнему сидя около самого очага. — Как это можно видеть что-то без помощи глаз?

— Очень просто, — сказал Ууламетс. — Мы почти всякий раз делаем это, разве я не прав? Ты видел ее в своем воображении.

Он почувствовал неожиданную неловкость от того, что Ууламетс разбил все его доводы и не оставил ему никакой опоры.

— Вот, пожалуй, единственное место, где она действительно могла быть, — заметил он в раздражении, ощущая, как опять втягивается в разговор. — Ведь на самом деле она и была всего лишь игрой воображения. Игра воображения, вот все, что мы наблюдали и что преследовало нас.

— Ты ошибаешься. Опасность, которая исходит от нее, к сожалению не ограничивается воздействием на твое весьма слабое воображение, Петр Кочевиков. Твое заблуждение и вред, который от него исходит, именно сейчас подвергают опасности твоего молодого приятеля, который возможно может, а возможно и нет, сделать для тебя большое дело: помочь тебе. И если оно окажется не по силам для его здравого смысла, то у тебя вообще не будет никаких шансов рассчитывать на чью-либо заботу и помощь. Жизнь — очень большая роскошь в этом лесу.

А Петр, отвернувшись и глядя вдоль комнаты, еще раз вытер свою шею, под влиянием не проходящего ощущения леденящей сырости, и еще раз постарался убедить себя, что это всего лишь холодная роса, брызнувшая на него с ветки или что-то еще в это роде.

Разумеется, была еще и другая возможность: он мог поступать как и те, кто был рядом с ним. Он мог улыбнуться Ууламетсу и сказать, что он очень сожалеет и готов принять за правду любые доводы старика, например, так, как это делал Саша. И поскольку Саша решил придерживаться тех же взглядов на вещи, что и старик Ууламетс, то Петр увидел в этой ситуации единственную надежду вырваться из этого леса, а то, что он внутреннее смирился с сумасшествием старика, откладывало их побег на какое-то более отдаленное время.

Он просидел почти целый день, прислушиваясь к тому, что рассказывал Саша Ууламетсу о событиях на реке. Он, черт возьми, рассказал ему о том, что они ходили осматривать причал, если уж не саму лодку. Но вскоре он рассказал и об этом, поддавшись настойчивым расспросам старика. Петр старался смотреть в потолок, на потемневшие стропила, и, поминутно сжимая зубы, обращался ко всем богам в недоумении, почему его так просто оседлал какой-то дурак.

Но он и сам знал ответ на этот вопрос: он понимал, что Саша нашел в отношениях со стариком как раз то самое, к чему стремился всю свою жизнь. Ведь старый колдун сказал ему, что его собственное представление обо всем происходящем вокруг абсолютно правильное, а его желания действительно могут изменить существующее положение дел именно тем самым путем, как мальчик и собирался сделать мальчик.

— Ну, а что ты скажешь по поводу лошадей? — спросил он Сашу, когда тот присел рядом с ним поближе к огню.