— Нет, госпожа, не подчинения, а позволения и ничего больше! Скажите только, что это прекрасное тело так же желает ласки моих рук, как и они жаждут прикоснуться к нему! Скажите, что вы — вода, чтобы утолить мою жажду, ибо я — пустыня без животворящей реки вашей любви! Пожелайте, чтобы сладкое лоно между вашими бедрами стало вместилищем для моего семени! Сегодня ночью я не смогу чувствовать себя человеком, если вы не оживите меня, все мое тело и душу, а я не наполню вас собой.

— Тогда возьмите меня, милорд! — закричала она, ненавидя его с новой силой. Что же он творит с ней? Он вытянул из нее слова, которые она не хотела говорить!

Уорик перешел на другую сторону кровати, торопливо сбросил одежду и вернулся к ней. И Ондайн окунулась в бурное море его страсти, отдавшись на волю его неистовых объятий и поцелуев.

— Дорогая, никогда еще природа не создавала тела более прекрасного и притягательного, более пленительных грудей, способных погубить неосторожного мужчину. Никто еще не видывал бедер, таких стройных и гладких, таких ног, длинных и как будто созданных для наслаждений, таких томных движений…

И каждое его слово было правдиво! Ибо он познал женскую красоту во всем ее многообразии: от кошачьей соблазнительности Анны до ангельской нежности Женевьевы, не говоря уже о других бесчисленных красотках. Но среди них не встречалось еще женщины, которая завладела бы им с такой силой, заполонила его сердце, рассудок и тело, потрясла его до глубины души страстью, которую невозможно выразить словами! Ах, эта речная русалка! Непокорная нимфа всепобеждающей красоты и силы духа.

«Люби меня! Это единственное, что я приказываю тебе!» — хотел он крикнуть, понимая, что сойдет с ума, продолжая удерживать себя от прикосновений к ней, но он не мог нарушить данной им клятвы, более чем когда-либо сковывавшей его сердце. Он — Уорик Четхэм, граф и лорд, мужчина, победитель, а не предатель и не лжец. Да, это он, и он не изменит себе. Но как же оставить се? Эту красоту, гармонию, чарующую прелесть сладостного тела…

Он поймал ее руки и прижал к груди, пытаясь отыскать ответ в их осторожных прикосновениях, в ее нервном и прерывистом дыхании.

— Нет стыда, миледи, в том, для чего созданы мужчина и женщина и что даровано нам от природы!

И с этими словами Уорик поцеловал ее и со стоном предался буре разрывавших его чувств. Он слышал гудение пламени в камине и потрескивание поленьев, шум ветра за окном и завывание волков в лесу, и все это было частью его самого. Ни одного из чувств, которые овладевали им сейчас, граф не испытывал раньше. Он продолжал ласкать ее, находя особое удовольствие в изысканном мучении оттягивать миг, когда он наконец овладеет ею; гладя ее спину, груди, ягодицы, шептал, что хочет посмотреть, не коснулся ли се язык пламени, хотя его поцелуи обжигали се сильнее самого горячего пламени. И не было ему большей награды, чем тихий шепот, просивший о соединении. И он сделал то, о чем она просила, и гораздо больше того, а когда они наконец затихли, остался на ее половине.

Ондайн проснулась, но лежала, не открывая глаз. Пустота и холод подсказывали ей, что Уорика рядом нет, и она сжалась от страха, что утро снова посмеется над событиями прошедшей ночи.

Она лежала тихо, не двигаясь, представляя, как струится в комнату солнечный свет, чувствуя дуновение свежего ветра. Все будет замечательно, старалась уверить себя Ондайн.

Осторожно приподняв ресницы, она увидела, что была не одна. На этот раз чувства обманули се: Уорик полулежал на постели, глядя на нее с любопытством и улыбаясь в ответ на се очевидное притворство. Он был одет и держал обутые ноги на весу, чтобы не испачкать постель.

Ондайн закуталась в одеяло, ее большие глаза смотрели беспокойно.